Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

Бальзак живо обратился к нему с замечанием:

– А знаешь ли ты, что кусают только самки между комарами, а не самцы? Им нужна кровь для того, чтобы кормить свои яйца!

– Скоро ли явится ваше новое произведение, которое недавно было объявлено? – спросил я Бальзака.

– Через неделю непременно. Сегодня только я его кончил…

– Но эта суета хозяйствования не мешает ли вашим литературным занятиям – или, может быть, вам они нужны как отдых от трудов ума?

– О, мне это совсем не мешает. Всю эту зиму я только и делал, что строил этот дом, который вы видите, и писал. Да, я ужасно устал этою зимою. Я много работал. План мой велик. Я намерен обнять всю историю современных нравов во всех подробностях жизни, во всех сословиях общества. Это составит 40 томов. Это будет род Бюффона нравоописательного для всей Франции. Что, в России литература делает ли успехи?

– Да, она идет вперед. Роман и повесть у нас, как и везде, господствует над прочими родами поэзии.

– Так должно быть: эти два типа только и возможны в наше время.

– И должно прибавить, что тип повести, вами созданный, имел у нас особенный успех и господствует над другими.

– О, я ничего не создал!..

– Позвольте мне сказать вам, что вы или слишком скромны, или теперь сказали не то, что думаете, изменяя вашему слову быть со мной искренним…

Эта скромность Бальзака заставила меня менее говорить о его произведениях. Французы обыкновенно любят комплименты и ждут их от иностранцев; но в нем я заметил противное. Вот почему я не говорил с ним об его романах, чтобы не приводить его в замешательство и не мешать его разговорчивости. Зато после он стал откровеннее – и свободно выражался о самом себе.

К чему-то в разговоре с своим приятелем он заметил:

– А! я сказал неправду. Это нехорошо. Для историка оно было бы еще простительно, но для романиста никуда не годится. В романе более правды, чем в истории.

– Не потому ли, что историк не смеет отгадывать прошедшего, а романисту это возможно? – сказал я.

– Да… но романист, имеющий дело с настоящим, должен только наблюдать и списывать. Вот мое дело. Я также историк, но историк современного. То, что сделал В. Скотт для средних веков, мне хотелось бы, по силам моим, сделать для жизни настоящей.

– Однако ты не всегда поступаешь, как В. Скотт, – сказал Grammont. – Он представлял женщину везде такою, как она быть должна…

– Да, я не церемонюсь с нею – и пишу ее такою, как она есть в самом деле.

– Дамы Парижа не сердиты ли на вас за верность портретов? – спросил я.

– О, нисколько! Я у них в милости.

– Что касается до русских дам, я вам за них ручаюсь.

– Да, мне хотелось бы увидеть ваше отечество, – сказал Бальзак. – Это должно быть что-нибудь необыкновенное. Отчего вы все так хорошо говорите по-французски?

– Может быть, это тайна нашего собственного языка, который объемлет в себе звуки всех языков европейских. Кроме того, мы изучаем языки иностранные с детства. Я привез вам экземпляры двух произведений на вашем языке, изданных русскою дамою.

– Очень вам благодарен. Я об них уже слышал и читал много хорошего… Этот перевод Иоанны д’Арк Шиллера… Мне это очень любопытно… Grammont! ставь книги теснее, а я между тем отдохну от своей работы, – продолжал Бальзак, садясь на стул возле меня. – Да, много надобно для романиста. Знаете ли, чего мне стоит эта библиотека? По крайней мере 60 000 франков. Вон там на камине вы видите полное собрание всех мемуаров, относящихся к революции. Теперь это очень редко. А там внизу четыре больших тома: это карикатуры 1830 года.

– Превращение груши, конечно, тут.

– Разумеется; но знаете ли, что теперь все это у нас уже необыкновенная редкость? Но у меня еще недостает Монитера. Однако я куплю его непременно. Он, полный, стоит 1500 франков.

– А на что он вам нужен?

– Он мне необходим для изучения нравов военной жизни и нашей трибуны… Его материалы войдут в моего нравоописательного Бюффона…

Бальзак развернул фолиант с карикатурами и, пересматривая их возле меня, указывал на многие лица, как будто ему знакомые… Происшествия из жизни, ему современной, развивались снова перед ним, и он от чистого сердца простодушно смеялся над ними…

Поблагодарив Бальзака за искренний прием его, я простился с ним и спросил, не позволит ли он мне объявить приезд его в Москву?

– Да, может быть, если общество литераторов пошлет меня для нашей цели.

Несмотря на мои отговорки, он непременно захотел проводить меня по двору и указать мне с опытностью сельского жителя, как пройти, не загрязнившись, до моего экипажа. Мы вышли за ворота. Бальзак, в своем сельском неглиже и в туфлях, присел очень живописно на столбике у калитки своего дома и так продолжал еще со мною прощальный разговор свой:

– До Москвы или до Парижа, – во всяком случае, до свидания. Никогда не надобно прощаться иначе!.. – были последние слова его.