Бархат и опилки, или Товарищ ребёнок и буквы

— Мама! Мамочка! Скорее иди сюда! — крикнула я и попыталась выбраться из коляски. Но попробуй вылезти из коляски, если её ремень так туго затянут, что даже живот давит! Я барахталась изо всех сил, и наконец показалось, что пряжка ремня поддалась. Но вдруг кто-то подхватил меня на руки — это мог быть только тот чёрный дядька, которого тата называл следователем Варриком! Я отбрыкивалась от него руками и ногами, пока… он не превратился в моего тату!

— Успокойся, успокойся, дочка! — шептал тата, прижимая мою щеку к своей немного колючей щеке. — Всё хорошо! Всё в порядке!

В каком там порядке, если подол моей ночной рубашки весь мокрый…

Но на руках у таты даже в мокрой ночной рубашке я действительно почувствовала себя в безопасности. Как бы там ни было, но если я на руках у таты, ни один чёрный дядька не сможет меня даже тронуть.

Из другой комнаты послышались шаркающие шаги человека в шлёпанцах — появилась тётя Анне. Лицо у неё было заспанное.

— Что тут случилось? У ребёнка, может, аппендицит лопнул? — заволновалась она. — Вечером я сразу сказала, что надо вызвать «скорую помощь».

Теперь и мне вспомнилась вчерашняя острая боль в животе, которая к ночи стала такой нестерпимой, что я кричала «Помогите! Умираю!». Тогда тётя Анне решила, что надо срочно вызвать «скорую», но тата заверил её, что мои угрозы умереть — обычное дело. Такие слова я кричала и тогда, когда наступила на пчелу, и тогда, когда тата лечил йодом мой порезанный палец. Тата пощупал мой живот и сказал, что с аппендицитом всё в порядке, наверное, у меня просто пищевое отравление.

Для тёти это было ужасным оскорблением: целый день она варила для нас самое лучшее, тушёная морковь, свежая картошка и мусс не могли, как она считала, никого отравить. Однако она не стала вмешиваться, когда тата заставлял меня выпить две кружки тёплой воды и затем научил сунуть пальцы в горло. Меня вырвало, и это было противно, так противно, что даже клизма по сравнению с этим показалась чепухой. Когда после этого я несколько раз сходила на горшок, а затем выпила немного тёплого молока, я так обессилела, что даже боли в животе больше не чувствовала. Теперь было хорошо сидеть в коляске, как тогда, когда мы с мамой ходили за земляникой…

Это было как настоящий поход за земляникой, но тата сказал, что я видела маму, и Туйяма, и чёрного дядьку Варрика только во сне.

Тата был со мной согласен, что хорошо бы сделать так, чтобы чёрных дядек не было нигде, а не только во сне!

— Да этих чёрных дядек и бояться не следует, ведь они сами такие трусы, как некоторые дворняжки: хотят напугать громким лаем и скалят зубы, а у самих от страха поджилки трясутся! — считал тата.

— Ага. И зубы у них нечищеные! — добавила я весело.

Меняя простыню у меня в кровати, тётя Анне посмотрела на нас с татой и мрачно изрекла:

— Вас обоих надо отвести к врачу. И было бы неплохо показать докторам из Зеэвальда!

Зеэвальд — больница для сумасшедших, это я знала. Тётя Анне как-то рассказывала, что сумасшедшие ходят там во дворе по кругу, на головах у них полосатые шапочки и одеты они в полосатые, как зебры, рубашки с длинными рукавами, которые можно завязывать за спиной. Но тата наверняка убежал бы от этих сумасшедших врачей, а бабушка Минна Катарина за несколько минут сделала бы эти рукава рубашек нормальными… Я ничего не имела против полосатых рубашек, и особенно здорово было бы, если бы и у таты, и у меня они были бы одинаковые!

Тата усмехнулся и заявил, что поедет с нами в город, хотя пока никаких дел у него в Зеэвальде нет. Он собирался непременно сходить к адвокату Левину, чтобы выяснить, почему отправленная маме открытка вернулась. Он велел мне собрать свои вещи, пока он сходит в школу и позвонит на всякий случай в контору Левина.

Урраа! Ехать в город с татой совсем другое дело, не то что с тётей, которая всё время смотрела бы, чтобы моя голова не вспотела, то и дело поправляла бы ленту, которой были завязаны мои волосы, и подтягивала бы мои чулки-гольфы, чтобы я не выглядела неряшливым ребёнком. Я заранее положила в тётину сетку самые важные и нужные вещи — куклу Кати с целлулоидной головой, кое-какие книжки и квадратное карманное зеркальце с картинкой «Медный всадник» на задней стороне. Я уже объела вокруг масляного «глазка» кашу и выпила кружку молока, а тата всё не возвращался и не возвращался.

— Ну нет, этот человек не считается с тем, что его ждут! — ворчала тётя Анне, поглядывая на часы. — Куда это Феликс запропастился? Так мы наверняка опоздаем на автобус.

— Мужчина знает, что делает! — сказала я, как обычно говорят взрослые, не могла я позволить хулить тату. Я отлично знала, что случись спешка, тата возьмёт меня на закорки и устроит небольшой пробег. Другое дело, будет ли тётя Анне за нами поспевать…

Я ещё несколько раз прочитала возвращенную из Ленинграда открытку, эти письменные буквы не очень-то отличались от тех, какие были в «Букваре». Я достала из нижнего ящика письменного стола пачку старых писем, чтобы попробовать проверить на них свое умение читать письменные буквы.