Бархат и опилки, или Товарищ ребёнок и буквы

Вообще-то жить у тёти Маали было очень здорово, особенно в дневное время, когдя я могла играть с Сирье и с Майе, приказывать Виллу «служить» на задних лапках, искать вместе с тётей на огуречных грядках под листьями маленькие огурчики и объедаться смородиной и крыжовником прямо с кустов. С Сирье и Майе я устроила соревнование по плеванию шкурками крыжовника — кто же ест целлюлозу! Правда, тётя Тийна, мать Сирье и Майе, почти сразу строго запретила нам этот вид спорта, но меня это не огорчило, потому что Сирье за несколько минут так в совершенстве овладела приёмами плевания, что отвоевать у неё титул чемпиона Нымме по плевкам в длину у нас с Майе не было ни малейшей возможности. Но вечером девочки с верхнего этажа должны были рано ложиться спать, Виллу залезал в свою будку, а тётя Маали рукодельничала: штопала носки, пришивала пуговицы на рубашки дяди Копли, чинила протершиеся воротнички и обтрепанные обшлага рукавов. Сам дядя Копли чаще всего вечером уходил на ночное дежурство, он работал пожарным, как и дядя Херберт, отец Сирье и Майе, только вот ночной дежурный не ходил в такой красивой униформе с золотыми пуговицами, как дядя Херберт, который был настоящим дневным пожарным. Правда, униформа с золотыми пуговицами была и у дяди Копли, но она висела в шкафу, была покрыта белой простыней, и о ней никому нельзя было рассказывать. Никому нельзя было рассказывать и о том, что дядя Копли в свободные от работы вечера слушал какую-то жутко тарахтящую и грохочущую радиостанцию — будто это могло кого-то интересовать! Когда уши дяди Копли уставали от слушания человеческих голосов, пробивавшихся сквозь треск и шум, и он выключал радио, становились слышны такие же звуки, только чуть потише, с верхнего этажа — видимо, и дядя Херберт предпочитал для своих ушей более трудные для слушания передачи, чем бодрые песни о спортсменах на яхтах и колхозной молодежи.

Когда дядя Копли был на дежурстве, тётя Маали, занимаясь рукоделием, бормотала себе под нос старинные песни про пастушку, одетую в шёлк и бархат, про Лиллу, которая сидела в темнице, и про двух зайцев, которые жили в густой траве в дремучем лесу. У всех этих песен были грустные мелодии, а мне нравились бойкие песни, которые легко запоминались и которым я могла подпевать:

Блим-бом, бьют колокола,Блим-бом, бьют колокола!Это невеста моя померла,Это невеста моя померла.Пусть же брызнет кровь моя,Пусть же брызнет кровь мояНа могилу невесты моей,На могилу невесты моей!

Самым замечательным было то, что когда мы доходили до слов «Пусть же брызнет кровь…», глаза тёти Маали начинали радостно сиять, а закончив пение, она смеялась во весь голос. Тогда можно было надеяться, что вместо грустных историй о ссылке в Сибирь и смертях она расскажет какую-нибудь совсем весёлую историю о житье на хуторе, например, как тётя Элли в рождественский вечер, когда в жилой риге было полно гостей, принесла туда с разрешения папы Ханса охапку соломы, но не заметила, что, подхватив солому, высоко задрала свою юбку, и всем были видны её тёмно-серые шерстяные подштанники, и казалось, что у Элли ноги синицы, и все громко засмеялись. Когда Элли, наконец, поняла, что смеются над нею — а она уже была девушкой лет этак пятнадцати-шестнадцати — она погрозила всем кулаком и в запальчивости заявила, что ни за одного местного парня до конца жизни своей замуж не выйдет. «И не вышла-таки! — пожаловалась тётя Маали. — Вообще не вышла замуж, уехала в город работать и сказала, что не выйдет замуж, прежде чем разбогатеет, тогда от женихов отбою не будет. Поди знай, может, теперь найдёт себе там, в деревне Шадрино, какого-нибудь Ваню или Васю, который не видел её ног, как у синицы…»

Но о чем бы тётя Маали не рассказывала, ее мысли снова и снова уносились в Сибирь — жизненный опыт показал, что и забавные истории заканчиваются вытиранием слёз, высмаркиванием и обращением ко мне наигранно бодрым голосом: «Но ты, деточка, не грусти! Бог непременно тебе поможет и скоро вернёт твою мамочку!»

— Расскажи о том, как дядя Рууди хотел стать кузнецом, — попросила я, чтобы вернуть тётю к более весёлым рассказам.

— Ты помнишь и эту историю? — улыбнулась тётя Маали сквозь слезы. — Да, Рууди в детстве был страшным непоседой, всюду совал свой нос. Особо его интересовала работа в кузнице. Нашему папе, когда он строил новый дом, помогал один дальний родственник Каалу, он и был кузнецом, и у него всегда с собой была большая сумка с инструментами. Рууди постоянно рассматривал эти вещи и спрашивал: «А это что? А что этим делают?» Наконец он спросил, не хочет ли Каалу подарить ему какие-нибудь щипцы или молоток. Каалу ответил, что теперь они ему самому нужны, но когда он помрет, оставит всё своё добро Рууди в наследство. Рууди очень обрадовался, и пошёл к дому распевая: «Пусть Каалу поскорей помрёт, ко мне наследство перейдёт!»

— Но Каалу не умер?