Баррикады на Пресне. Повесть о Зиновии Литвине-Седом

Сергей Петрович, как сразу можно было определить по его внешнему виду — крепкой плечистой фигуре, приятным чертам лица и веселому, почти озорному взгляду широко расставленных голубых глаз, — был жизнелюбцем и оптимистом.

— Империя Романовых доживает последние дни! — безапелляционно заявил он Зиновию едва ли не в первое же свое посещение,

— Хорошо, кабы по-вашему… — вроде бы согласился с ним Зиновий.

— Не верите! — вскинулся Сергей Петрович.

— Шибко хотелось бы верить, только…

— Что только?..

— Не приспело еще, однако, время… Кто куда тянет. Кто в революцию, кто в «экономисты» тянется, а кто и вовсе к Зубатову подался… Словом, не готов еще рабочий класс.

— А при чем тут рабочий класс? — искренне удивился Сергей Петрович.

— А кто же будет империю рушить? — на вопрос ответил вопросом Зиновий.

— Главный страдалец и радетель земли русской, исконный революционер, русский мужик! — торжественно провозгласил Сергей Петрович.

Зиновий понял, что перед ним — ярый народник, которого не переспоришь. И возразил не в надежде переубедить его, а лишь потому, что считал недостойным утаивать свои убеждения.

— Все правда: и что страдалец, и что радетель, и что революционер, — сказал Зиновий. — Только организованности в крестьянстве пока еще нету.

— И не надо ему вашей казенной организованности! — с горячностью воскликнул Сергей Петрович. — Мужик свою правду на своем горбу выстрадал. Века крепостного права! Веками пороли и собаками травили!

Но и Зиновий тоже вошел в раж:

— Мужика пороли и пороть будут. А он долго терпел и еще столько же терпеть будет. Покуда рабочий ему пример не подаст.

— Кто кому пример подаст?.. А Болотников, а Степан Разин, а Емельян Пугачев!

— А чем кончилось? Рухнула империя? Еще злее стала!

Сергей Петрович первый вспомнил, что они не где-нибудь, а в гарнизонном лазарете. Осторожно подошел к двери и резким толчком распахнул ее. В коридоре никого не было. Вернулся к койке Зиновия, сел поближе к изголовью и сказал, улыбаясь;

— Пока повезло. Никто не слышал… Только давайте говорить потише. Но не подумайте, что вы меня убедили. Нисколько. Говорите, злее стала? Ну и что из того? Злость вовсе не признак силы, а скорее, наоборот, признак слабости. И если сегодня вспыхнет восстание Емельяна Пугачева, империя не устоит, рухнет!

— Разве я против… — улыбнулся Зиновий, понимая, что сейчас и тут, в лазарете, спор этот вовсе ни к чему.

— О чем же мы столь горячо спорили? — тоже с улыбкой спросил Сергей Петрович.

— Упаси бог! — с притворным испугом возразил Зиновий. — Никак не положено солдату спорить с вашим благородием.

5

Третий врач Термезского гарнизона, Степан Степанович, был полной противоположностью приятеля своего и коллеги Сергея Петровича. Невысокий, слабого, можно сказать, хилого сложения, с печальным взглядом синих глаз казавшихся особенно большими на худом, почти изможденном лице.

И по характеру отличался от своего коллеги. Был немногословен, сдержан в обращении и на первый взгляд вроде бы совершенно безразличен к чужим и радостям, и бедам. Таким он показался и Зиновию. Знал, конечно, кто такой этот изолированный в отдельной палате солдат и какое у него заболевание. Но даже и виду ни разу не подал.

При обходе ставил градусник, щупал пульс, задавал обычные вопросы и этим ограничивался. Даже когда оставались в палате вдвоем, не позволял себе ни малейшего намека. Видимо, такой уж ко всему безразличный человек. Добру и злу внимает равнодушно. Такое о нем сложилось мнение у Зиновия. Как вскоре выяснилось, мнение ошибочное. Несправедливое.

Именно Степан Степанович первый сказал, что надо Зиновия избавлять от солдатчины.

— Легко сказать, избавить! — воскликнул Сергей Петрович.

— Нелегко, — согласился Степан Степанович. — И все-таки надо. Не можем же весь срок службы держать его в лазарете. А как выпишем, обязательно сорвется где-нибудь… Вынудят к этому… И тогда уж его никто не спасет.

Алексей Федорович слушал и согласно кивал головой. Он, по вполне понятным причинам, особенно сочувствовал Зиновию и искренне желал облегчения его участи. Конечно, и Сергей Петрович был не против. Стали советоваться, как лучше осуществить задуманное.

Оказалось, что Степан Степанович уже все продумал.

— Прежде всего, — сказал он, — надо Зиновия Литвина немедленно выписать из лазарета.

— Почему? — удивился Сергей Петрович.

— Пока никто не заподозрил, что мы даем ему поблажку, — ответил Степан Степанович.

— Кто это может заподозрить? — уже с некоторой амбицией воскликнул Сергей Петрович.

— Кто?.. — переспросил Степан Степанович. — Да хоть бы тот же унтер Истигнеев. Он же уверен, что никакой болезни у солдата Литвина нет и в помине.

— Тем более нельзя сейчас выписывать Литвина, — возразил Сергей Петрович. — Наоборот. Надо держать до тех пор, пока всякие сомнения у этого Истигнеева отпадут.

Степан Степанович покачал головой.

— Не отпадут. Литвин — солдат его взвода. Два месяца у него на глазах. Выносил его свирепую муштру. И вдруг… тяжелое заболевание сердца. Не может он поверить.

— Держать Литвина в лазарете, пока эта зверюга не поверит!