"Батюшкин грех" и другие рассказы

Я в монастырь впервые пошел на Спас второй, на праздник Преображения, его еще «яблочным» зовут. Рано утром увидел старушек в светленьких платочках, с корзинками и сумками, наполненными яблоками и прочей сельской снедью, вереницей идущих к деревянному мостику через реку, на другом, высоком берегу которой и был монастырь, и решил — схожу.

Забежал к другу Андрею за Марьей Антоновной, его матерью, которая тоже на службу собиралась. Она обрадовалась несказанно:

— Вот молодец, Павлуша. Праздник-то сегодня большой, богатый. Господь урожай послал — что в поле, что на огороде.

Набрали две корзины яблок, а Мария Антоновна еще и узелок с другими продуктами присовокупила.

— Это на «канун» и для батюшки, — сказала она, а на немой мой вопрос добавила:

— Пусть и усопшим радость будет, а батюшку кормить нам надо, он ведь у нас уж второй год как один. Матушка, Царство ей Небесное, еще на прошлое Рождество преставилась. Болела, сердешная, долго.

К воротам монастыря вела крутая, вымощенная булыжником дорога, начинающаяся сразу от речки.

— Раньше тут паром был монашеский,

— рассказывала Мария Антоновна. — Я уже не помню его, а старики говорили. Когда монастырь закрыли, монахов многих на север сослали, а некоторые сами по округе разбрелись. В монастыре военные стояли, дорогу через лес себе проложили, а паром убрали.

Издалека монастырь не казался порушенным, но когда поднялись к высоким арочным воротам, увидел я и заросшие бурьяном и лопухами проломы в красных кирпичных стенах, и до фундамента разваленные монастырские здания, и пустые глазницы окон пятикупольного двухъярусного собора с ржаво-железными каркасами ободранных куполов. На стене собора железнодорожными костылями была прибита позеленевшая от времени железная плита с надписью: «Собор Архистратига Михаила. Исторический памятник конца XVIII века. Охраняется государством».

Справа от ворот, вдоль сохранившейся стены, шла посыпанная песком дорожка, обрамляемая с одной стороны ухоженными цветами, а с другой стояли в ряд мраморные надгробные памятники со старорежимными надписями и датами старины глубокой.

— Здесь большое кладбище было, — объяснила мне Мария Антоновна, — монашеские кресты деревянные сгнили, а эти памятники благодетелям монастырским по всему монастырю и лесу валялись. Которые полегче, мы сюда волоком притащили, а могилки их где — кто знает?

Тропинка упиралась в небольшую каменную, покрашенную в голубой цвет однокупольную церковь, с высокой папертью и колоннами при входе. Большие железные двери храма были открыты, оттуда слышалось женское пение и бряцанье кадила. Запах ладана я услышал еще при входе, а когда вошел в притвор, как будто встречая меня, вышел священник в белом облачении с кадилом и свечой в руках. Чуть поклонился, покадил в мою сторону и, степенно повернувшись, вошел в храм, как бы приглашая за собой в тайну внутренней церкви.

— На горах станут воды… — пел хор. Пел слаженно, душевно, хотя голоса были немолодые. Я перекрестился и, отступив в сторонку от двери, всматривался в церковный полумрак, привыкая к нему после яркого солнечного дня. Рядом продавали свечи. Когда покупал, Мария Антоновна мне тихонько объясняла:

— Ты, Павлуша, одну свечу-то к празднику поставь. Вон впереди у иконы большой подсвечник стоит. Одну за родственников своих усопших. Это там где канун, а третью у иконы Петра и Павла засвети, у окна, справа. Да там и стой, где мужикам положено молиться.

Поставив свечи, стал, где советовали. Батюшка закончил кадить, зашел в алтарь, закрыл Царские врата и уже без кадила вышел на амвон.

— Миром Господу помолимся, — чистым высоким голосом начал возглашать он прошения.

Хор, в тон ему, продолжил:

— Господи, помилуй.

— О свышнем мире и спасении душ наших Господу помолимся…

Священник говорил все новые прошения-призывы. Они мне были понятны и как будто бы лично необходимы. Я даже мысли свои в слова священника вкладывал. О том, что на меня как человека нового в храме обратили внимание и украдкой поглядывали, я подумал только тогда, когда священник ушел в алтарь, а хор запел:

— Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых…

— Батюшка с утра всю службу правит. Вечером нет никого. Вот он и вечерню, и утреню, и обедню за одним разом служит, — начал объяснять мне пожилой, сухенький мужчина, незаметно откуда подошедший.

— Тебе, паренек, по первой тяжело с непривычки будет-то. Так ты не стесняйся, в сад монастырский сходи, погуляй там, служба долгая сегодня. Тебя Антоновна привела?

Я кивнул утвердительно. Мужичок вздохнул и грустно закончил:

— Ну и слава Богу! Молодые-то нынче редко заходят.

В церкви действительно были почти одни старушки да несколько годами под стать старушкам мужчин, стоящих неподалеку. Лишь в глубине храма, слева, у аналоя, увидел две молодые женские фигуры, причем одна из них была одета в черное, монашеское одеяние.

Священник вновь вышел из алтаря с кадилом и, останавливаясь возле икон, пошел по храму. Проходя мимо меня, вновь чуть поклонился и ободряюще улыбнулся.