Bella Figura, или Итальянская философия счастья. Как я переехала в Италию, ощутила вкус жизни и влюбилась

Вскоре после приезда я оформила карту «Друг Уффици», которая за годовую абонентскую плату давала мне право на вход во все государственные музеи без очереди и предварительного бронирования. Несколько дней я бродила по просторному, заполненному людьми внутреннему двору и колоннадным галереям Уффици в поисках офиса по продаже карт. Наконец нашла, и мне назначили встречу там же, через три недели. Когда я спросила, почему нельзя просто заполнить заявку на месте, сотрудница офиса посмотрела на меня так, словно я попросила ее воскресить Микеланджело, чтобы встретиться с ним.

– Нет-нет, невозможно сейчас, – ответила она так, будто причина была очевидна. – Вы должны вернуться первого февраля. Часы работы с десяти до пяти, но с двенадцати до четырех мы закрываемся на обед…

В назначенный день сотрудница неохотно вручила мне карту с моим именем. Казалось, руководство Уффици всеми силами пыталось отбить у людей всякое желание приобрести карту свободного доступа, – и я не могла их за это осуждать. Возможно, для флорентийцев, которых и так было в несколько раз меньше, чем туристов, это был просто лишний способ борьбы с захватом собственного города.

Окрыленная победой, я вприпрыжку вбежала в галерею, радостно проскочив мимо очереди и вручив свою карту. Оказавшись наконец в вожделенных залах, я почувствовала внутри тот же трепет, как и в Лондоне, когда мне было семнадцать и я впервые попала в ночной клуб. Я бродила по знаменитым коридорам безо всякой продуманной стратегии, пока не оказалась перед величественным полотном «Рождение Венеры» Боттичелли, от которого, казалось, вся стена была озарена золотистым светом. Я села на стул перед ним. Мне больше никуда не хотелось идти – только смотреть, изучая до мельчайших деталей, впитывая в себя эти цвета и свет. Целительная сила искусства. Не это ли имел в виду Старый Роберто, когда сказал: останься, и пусть красота исцелит тебя?

Вместе с февралем в город ворвался леденяще-холодный ветер, и, проснувшись однажды утром, я, поеживаясь, обнаружила, что отопление не работает. Тем же утром у пекарни я встретила Джузеппе, и он обещал прислать мне Гвидо, старого слесаря, которому принадлежала одна из мастерских на нашей улице. Сан-Никколо изобиловала мастерскими и студиями художников – старомодными даже по меркам Флоренции.

Я уже видела Гвидо: каждый день он приходил в «Рифрулло» и громко разговаривал с Паваротти или же выкрикивал указания своему молодому помощнику, при этом выразительно жестикулируя. Этот грузный мужчина с седыми волосами и изможденным лицом был неотъемлемой частью повседневной жизни Сан-Никколо. Вот и теперь, в семь часов вечера, он, тяжело дыша, поднимался по ступенькам к моей квартире в сопровождении своего симпатичного помощника.

Когда они позвонили в дверь, я как раз болтала по «Скайпу» с Киккой – бесплатный Wi-Fi каким-то чудом не пропадал. Кикка была моей ближайшей подругой уже больше пятнадцати лет, с того самого момента, как мы познакомились в Лондоне. С ней я делилась всем самым важным в своей жизни за последние два десятилетия. Вечеринки, счастье и слезы, проблемы с гардеробом – через все это она прошла вместе со мной.

Кикка была родом из Рима – красивая, черноволосая и черноглазая, стройная и спортивная с естественными кубиками на прессе, неизменно производившими на меня впечатление. У нее был безупречный вкус во всем: одевалась она ярко, элегантно и с изюминкой, даже еду сервировала красиво, а дом ее являл собой эклектический храм, где хранились сувениры из многочисленных поездок. Кикка была само воплощение концепции bella figura, задолго до того как я о ней узнала.

Недавно она открыла для себя еще одно увлечение: танго. И хотя Кикке было уже под сорок и никогда прежде ей не приходилось заниматься танцами, всего через несколько месяцев занятий она с присущей ей легкостью начала профессионально выступать на лондонской сцене. Вскоре эта страсть привела ее в Аргентину, а по возвращении она заявила, что намерена переехать в Буэнос-Айрес, как только продаст свою лондонскую квартиру.

Когда Кикка сообщила об этом решении, я проплакала целый месяц, не представляя, как буду жить без нее.

А вскоре и сама снялась с якоря и отправилась не куда-нибудь, а на родину Кикки. Может быть, я еще и потому так торопилась уехать во Флоренцию, что не хотела провожать Кикку. В конце концов, я уехала из Лондона раньше ее – когда я оказалась во Флоренции, Кикка все еще готовилась к переезду.

Теперь, когда Гвидо постучал в дверь, я оставила видео включенным, чтобы Кикка помогла мне общаться с ним. Я пригласила его войти, проводила на кухню и указала на компьютер с лицом Кикки во весь экран. Когда она заговорила с ним по-итальянски, брови его удивленно взлетели вверх и он хмыкнул.

– Ma dai![22] – воскликнул Гвидо. – Guarda Gabriele, – позвал он Габриеле, своего помощника. – Vieni a guardare…[23]