Bella Figura, или Итальянская философия счастья. Как я переехала в Италию, ощутила вкус жизни и влюбилась

Чтобы как-то успокоиться, я решила повторить вчерашний маршрут на такси. По мосту, затем – по дороге, такой узкой, что всякий раз, когда мимо проезжал автобус, я делала глубокий вдох, боясь повредить ребра. Мимо проносились гигантские серые каменные плиты зданий – штукатурка на них местами отвалилась. Огромные арочные проемы магазинов с полами из беленого дерева, сверкающими витринами и искусно разложенной одеждой; большие окна в обрамлении из грубого серого камня, некоторые – со старинной изогнутой решеткой.

Я дошла до Пьяцца Санта-Кроче – в дневном свете она была все так же великолепна. Стоя в центре площади, озаренной солнечным светом, под небом, таким ярким, будто его расписал сам Тьеполо, и глядя на облака, отражавшиеся в лужах после вчерашнего дождя, я вдруг услышала звуки губной гармоники. Внезапно сквозь пелену депрессии пробилось новое чувство: почти всепоглощающее желание танцевать. Порхать и кружить по этой огромной площади, исполняя причудливые пируэты, как Джин Келли, а потом подбежать к Данте, щелкнуть его по носу и расхохотаться, глядя прямо в его мрачное лицо.

Несколько лет назад, во время романтических выходных в Венеции, организованных одним из моих бывших парней, я была так потрясена красотой города, что расплакалась. Должно быть, он не так представлял себе развитие событий, но я была настолько ошеломлена, что рыдала буквально при каждом новом открытии, будь то произведение искусства, архитектурный памятник, Гранд-канал с его гондольерами или шумные площади, ярко контрастирующие с маленькими тихими мостиками через потаенные каналы. Кристобель предупреждала меня о синдроме Стендаля – известном расстройстве, поражающем туристов, которые прибывают во Флоренцию и по-настоящему заболевают от соприкосновения с этой красотой; поэтому, собирая чемоданы, я как следует запаслась бумажными платочками.

И все же, несмотря на величие Санта-Кроче и Понте Веккио, на яркий свет, озарявший здания, и на собственное разбитое сердце и истерзанную душу, я до сих пор не пролила ни слезинки. Даже когда ноги привели меня к Пьяцца дель Дуомо и рот сам собой раскрылся при виде монументального и причудливо украшенного собора. Массивный терракотовый купол – невероятное творение Брунеллески – парил над фасадом, и все здание казалось таким огромным, что площадь совершенно терялась на его фоне.

Сам же собор окружали всевозможные атрибуты его собственной славы: художники за мольбертами рисовали карикатуры; кареты, запряженные лошадьми, стояли в ожидании желающих прокатиться, и лошади нетерпеливо били копытами; группы туристов послушно следовали за гидами с флажками. Туристы толпились вокруг него, как лилипуты вокруг Гулливера, а собор во всем своем монументальном великолепии возвышался над этой суетой.

Я пошла на шум, и ноги сами привели меня на рынок Сант-Амброджо. Бродя по пустынным улочкам, я наугад свернула за угол – и словно оказалась на ожившем пестром полотне. Кругом теснились припаркованные фургоны и скутеры, между ними сновали пешеходы – кто на рынок, кто обратно, – из сумок выглядывали букеты цветов и листья зелени. На центральных прилавках в лотках лежали товары всех цветов радуги – сквозь широкий дверной проем я увидела сыры, колбасы и ветчину, хлеб и разные сыпучие продукты. Снаружи, под рифленым железным козырьком, лежали овощи; чуть дальше – горки сушеной фасоли и нута, на стенах висели пучки орегано, связки сушеного перца чили и трав, на полках теснились ряды сухой и свежей пасты.

Словно по съемочной площадке студии «Техниколор», я бродила по рынку, стараясь не столкнуться с собачками и тележками домохозяек; наблюдала за женщинами, торговавшимися с лоточниками. Остановившись перед прилавком с фруктами и овощами, с крыши которого плотным занавесом свисали связки чилийских перчиков, я услышала напевное «peperoncino – viagra naturale!»[6]. Заметив мою улыбку, добродушный мужичок с копной густых седых волос и пухлыми розовыми щеками подошел ко мне.

В черной шляпе с помпоном, натянутой по самые уши, он громко хлопал в ладоши в перчатках, поглядывая на меня. Уголки его глаз обрамляли морщинки. Когда я потянулась к крупному красному помидору в бороздках, как будто вырезанных специально, он громко крикнул: «О-о-о!» «Таким бы голосом камни ворочать!» – подумала я, отскочив как ужаленная. Он что-то затараторил по-итальянски, жестами показывая, что товар трогать нельзя, а сам тем временем принялся складывать в коричневый бумажный пакет те самые крупные помидоры с бороздками, пучок пушистого салата, ярко-зеленый кабачок, небольшую связку остроконечных морковок с длинной пышной ботвой, белоснежный круглый лук и головку чеснока. Воодушевившись, он добавил еще и пучок широколистного базилика, на всякий случай. Мы общались жестами; я заплатила, он улыбнулся и, похлопав себя по груди, сказал:

– Mi chiamo Антонио![7] – и протянул мне руку в черной перчатке.

Я пожала ее и представилась, про себя удивившись тому, что перчатка оказалась из кашемира.

– Piacere[8], Камин.

Он ухмыльнулся: