Белый снег на черной земле

На континенте началась война. Страшная, безумная, кровавая и очень горячая. Полыхали, осыпаясь пеплом, древние города, крошкой рассыпались новые города. Европа дрожала в слезах этой войны. Германия, давно уже принявшая мутантов в ряды своих войск, задыхалась в окружении врагов. Иссякали люди, припасы, вера. И правительство осознало, что величайшей ошибкой было перестать изучать мутантов — своих ближайших союзников. И власти приняли решение: достать себе человека, который этим вопросом занимается с детства и сможет работать на них. Так появился план «Люси Монтгомери». Так Ученый оказался на военной базе в лесу в сотне километров от Зиммерата, неподалеку от бельгийской границы, давно павшей под натиском объединительных целей германских войск. Его окружили по-военному суровой заботой. Его кормили, не били, приносили бумагу и карандаши и изо всех сил делали вид, что делают все, чтобы создать для него рабочую атмосферу. В углах его кельи при этом лежали пыльные клубки паутины, по полу волочился сильный сквозняк, окна и двери скрипели так, как будто на них раскачивались десятки чертей. А Ученый, щуплый, молоденький, грустный и постоянно простуженный, сидел, сгорбившись над столом, и строчил что-то в тусклом свете плохой лампы, и чертил круги, и рисовал витые цепочки. Он не видел иного выхода, кроме как есть, что дают, спать, где показали, делать, что сказали. Он сильно кашлял, сплевывал склизкую слюну, но умирать не собирался. Он лучше других знал, что с ним происходит. Иногда его отводили в лабораторию, где он дрожащими руками смешивал несколько препаратов, вкалывал их в подставленное плечо мутировавшей до безумного состояния твари и уходил. После этого его долго еще трясло: ему чудились пустые, затянутые мутной поволокой глаза в разных углах комнаты, отовсюду слышался легкий шорох сталкивающихся хитиновых сочленений на хвосте, похожем на скорпионий. В один из таких лабораторных дней монстр, изогнувшись и щелкнув хвостом, вонзил заостренный кончик прямиком в плечо Ученого, видимо, отомстив за тот злополучный укол, который так и не возымел действия. Тогда его целью было свести мутацию до минимума и сохранить человеческий разум в опасном полускорпионьем теле. В тот раз ничего не вышло, а в этот раз монстр выдрал у него из плеча приличный кусок мяса, занеся свой яд в кровь.

— Все в порядке, — бормотал Ученый, когда ему сильно, быстро, наскоро, по-фронтовому заматывали плечо, — мутация не начнется, если в гене нет сбоя. В гене нет сбоя… А у самого сердце зашлось от страха и боли: у его дяди к старости на руках появились неприятные деревянные наросты. А значит, мутации быть… Но этого никто не должен был знать. Рана заживала быстро. Куда быстрее, чем должна была, но постоянно саднила, чесалась и шла волдырями. У Ученого то и дело поднималась температура, постоянно сохло горло, и он хотел пить, но никак не решался попросить. Из-под его руки сами собой выходили строчки, ряды и столбцы слов и букв. Иногда он писал вертикальными строчками, а потом, переворачивая листок, писал между ними другие строчки. Ночами, когда он щурил слезящиеся глаза на пожухлую сероватую бумагу, в голове Ученого рождалась истина. Самая настоящая правда, работа над которой продолжалась всю его жизнь, и жизнь его родителей, и его деда, и пра… А утром он смотрел на испещренную рунной вязью страницу и не видел там ни капли истины, никакого пути к спасению, тело снова горело огнем, по вискам стекали капельки пота, отросшие волосы липли к лицу, а пальцы были не в силах ухватить карандаш. Перед ним мелькали лица военных: незнакомые, одинаковые, тонконосые, светловолосые и почти без ресниц, с водянистыми тупыми глазами. Они приносили еду, уходили, приходили, брали бумаги, молчали. Ученый не говорил по-немецки, а они презирали английский. У одного из военных были золотисто-карие глаза и темные волосы, поэтому Ученый его заметил. Темное пятно на фоне остальных бесцветных было таким ярким, громким, пытающимся говорить на безумной смеси немецкого и английского, что его сложно было не увидеть.

— Ешь свою еду, — осторожно и медленно, пытаясь подобрать нужные слова, пробормотал Офицер, ставя поднос с тарелками прямо на бумаги. Карандаш упал из дрогнувшей руки Ученого, он поднял глаза и почесал свое плечо. Офицер смотрел упрямо и строго, видимо, собираясь силой накормить Ученого. Заметив, как тот чешет плечо, военный нахмурился и о чем-то задумался. Спустя пять минут он не смог ничего выдать и извлек из кармана небольшую баночку с крышкой.

— Мазать, — сказал он с сильным акцентом. Из баночки сильно и терпко дохнуло мятой. — Я тоже не любить мутанты, — пояснил Офицер свое дружелюбие и еще более настойчиво ткнул баночкой перед собой, увидев, как Ученый расчесывает корку на плече.

— Хорошо, — отозвался Ученый, не очень понимая, что от него требуется. И добавил по-немецки: — спасибо. Офицер собрал бумаги и ушел, оставив Ученого тосковать над едой.