Бирюзовый Глаз

Я поблагодарил Петра Александровича и отправился к тому самому упомянутому им Сильвестру. Вообще, все лучше проверять самому, и не надеяться на постороннюю информацию. Если хотите знать о жизни в Петербурге, не смотрите фильмов и не читайте романов, потому как роман – это даже не сочинение новых идей, а зачастую обычный пересказ древних мифов, давнишних заблуждений, старых городских баек и легенд. Просто приезжайте сами и посмотрите. Поживите в этом городе. Подружитесь с людьми, погуляйте по улицам, посетите удивительные места, которыми так богат Питер. Но если вы все же читаете книги и смотрите много разных фильмов с питерскими сюжетами, то можете получить ложное мнение, будто знаете, какова жизнь в этом городе. Кроме того, настоящая действительность предлагает такие идеи, что вы, возможно, захотите включить в свои собственные истории в будущем. Но это не означает, что все упоминания о Питере состоят из одних только легенд, просто надо помнить, что выдумка нынче очень и очень частое явление.

Смирнов Сильвестр Сергеевич – «Эсэсэс», как его многие называли за глаза, был скульптурных дел мастер, мой старинный знакомый, бабник, хлебосол и кутила. В беседах я называл его просто Сильвестром, и разговаривал с ним «на ты». То был массивный мужчина, похожий на былинного Илью Муромца, только без бороды. Всегда, в любую погоду, он ходил в черном берете, что натягивал на самые уши, носил свободного покроя одежды и китайские кеды. Еще с прошлого приезда я оставил у него пару раритетных книг и до сих пор не забрал. Проживал он в старом дореволюционном доме на Петроградке, мужиком слыл говорливым, особенно если под водку с немудрящей закусью. В своем доме он считался старшим, держал ключи от служебных помещений, в том числе от люка на крышу. Он и Петр Александрович Евсеев – являлись теми хранителями счастья, что позволяли устраивать посиделки на питерских крышах, чем прежде неоднократно выручали нас с художницей Машей. Было время, когда мы с ней ходили посидеть на железном скате, посмотреть небо, заходящее солнце, пролетающих чаек… Одно настораживало – с Эсэсэсом я не виделся уже давно, а на мои письма Сильвестр отвечал от случая к случаю. В результате, встретился не с ним, а с Зинкой-Блохой. И вот лежу я за перегородочкой, пытаюсь окончательно проснуться, а сквозь ширму, из противоположного угла слышится монотонное женским голосом:

– …Господи, помилуй нас, на тя бо уповахом; не прогневайся на ны зело, ниже помяни беззаконий наших и избави ны от враг наших…

Да уж, верно говорят на Руси: «не согрешивши, да не отмолишься». Что с человеком время делает! Всего-то несколькими годами ранее Зинаида Фирсова была молодой красивой девушкой, ладной в теле, свободной от нравственных устоев и во всех отношениях отвязной. Про таких моя соседка по лестничной площадке – тетя Шура – говорила: «оторва». В своей тусовке Зинаида носила кличку – «Зинка-Блоха» и отличалась от окружающих многими особенностями. Мужики таскались за ней толпами, но позволяла она далеко не всякому, была требовательной и разборчивой в известных пределах. Случалось, что удачливому конкуренту отвергнутые самцы били потом морду, но тоже не всегда: несмотря на внешние данные Зинка-Блоха была далеко не уникальной представительницей своей древней профессии. Вчера поздно вечером она привела меня сюда, в темную мастерскую, посветив фонариком на готовую раскладушку. И вот уже утром, меня разбудила ее молитва.

– …Ты бо еси Бог наш, и мы людие твои, вси дела руку твоею, и имя твое призываем… – продолжала причитать Зинка-Блоха. – Помилуй нас, Господи, помилуй нас; всякаго бо ответа недоумеюще, сию ти молитву яко владыце грешнии приносим: помилуй нас…

Я тихонько встал и поглядел в щелочку ширмы. Зинка-Блоха стояла коленями перед импровизированным иконостасом, крестилась и била поклоны лбом прямо в пол. На полках по стенам и так, сразу на полу, стояли скульптуры и их фрагменты разной величины и готовности, а в середине мастерской на скульптурном станке возвышался женский торс, украшенный крупными молочными железами. По стенам висели жуткие картины, изображавшие не то галлюцинации психически больных, не то адские терзания грешников. Надо же, Сильвестр, оказывается, еще и жутковатые рисунки рисовал.

С Зинкой мы познакомились давно и случайно. Как раз в ту пору, когда существовала у меня недолгая дружба со скульптором Сильвестром, что за сравнительно небольшие деньги мог увеличить любое объемное изображение до нужных величин. С небольшой модели без искажения деталей и пропорций он изготавливал полноразмерную фигуру, что отправляли потом в литейный цех или еще куда. По словам коллег, руки у мужика были просто золотые, лишь три обстоятельства мешали раскручиваться таланту: полное отсутствие собственной фантазии, медленное, но верное приближение к развитому алкоголизму и неумеренные сексуальные аппетиты. Скульптор просто не мог работать, пока не согрешит с какой-нибудь молодой девахой.