Блистательный и преступный. Хроники петербургских преступлений

Оказалось, что молодой, да ранний парнишка стащил эти деньги у своей воспитательницы, состоятельной купчихи. Тут-то бес и овладел табачником. Поначалу он вознамерился незаметно украсть их у мальчишки и, имея эту цель в примете, повел его по магазинам якобы покупать револьвер. Но как-то уж не получилось у старого чиновника вытащить заветную пачку из мальчикова кармана. Они вернулись домой. Отделаться от желания овладеть деньгами старик уже не мог. Он заманил мальчишку в сарай, там попытался силой отнять деньги. Мальчишка сопротивлялся… Что и как случилось потом, не знает никто. Адвокат доказывал потом на суде, что губернский секретарь действовал прямо-таки в каком-то беспамятстве. На другой день, когда пропавшего мальчика хватились, полиция обнаружила его останки в сарае, в ящике, изрубленные, по словам очевидца, в куски, как говядина.

Проспект терпимости

Есть такой роман – «В петербургском омуте», творение забытого ныне писателя и журналиста второй половины XIX века Владимира Михневича. На первых его страницах герой, провинциальный дворянин Балабанов, приехав в Петербург, останавливается в огромной и хмурой, под стать городу, «Знаменской» гостинице (на ее месте теперь стоит столь же хмурая гостиница «Октябрьская»). «Оставшись один, он не торопясь налил себе стакан жиденького чаю и, случайно взглянув в окно, как бы застыл от очарования. <…> Окно номерка Балабанова в четвертом этаже выходило как раз насупротив Невского проспекта, так что с его высоты можно было видеть à vol d’oiseau на всем протяжении эту главную артерию петербургской деловитости и шалопайства, петербургской суеты и разврата. <…> Закатывающееся солнце пурпурными пятнами рдело на верхушках громадных домов левой стороны улицы и сверкало вдали яркой звездой на золотом шпиле Адмиралтейства. В глубине проспекта стоял вечерний синий туман, пронизываемый то там, то здесь угасающими прядями солнечного света; попадающие в фокус этих прядей экипажи и толпы прохожих на мгновение казались точно золотыми и, мелькнув сияющим призраком, исчезали потом в сетке тумана. Глубокая, бесконечная впадина улицы, с мелькающими в ее дымчатой синеве тенями людей и экипажей, с этими движущимися блестками солнечного отсвета, с этим неустанным гулом и рокотом, казалась с высоты каким-то исполинским змеем, мерно извивающимся в своем тесном ложе вороненой чешуею».

Михневич, тридцать лет проработавший репортером столичных газет, имел все основания для того, чтобы назвать Невский проспект «артерией суеты и разврата». Эта великолепная парадная перспектива в те времена (впрочем, как и сейчас) за строгостью мостовых и фасадов, блеском вывесок и витрин дорогих магазинов, важными физиономиями банковских швейцаров, респектабельным видом посетителей дорогих ресторанов скрывала все пороки политической и криминальной столицы империи. Ни одна другая улица города, наверное, не упоминалась так часто в полицейских отчетах того времени; нигде (кроме разве что одиозной Сенной площади и ее округи) не совершалось такого количества разнообразнейших преступлений – от карманных краж и мелкого хулиганства до миллионных растрат и громких убийств.

В садике у памятника Екатерине II тайно встречались для обделывания шантажных афер фигуранты «дела Седковой». Неподалеку от Троицкой улицы (ул. Рубинштейна) жил мрачный гений преступного мира однорукий отставной офицер Левицкий; поблизости от него подрабатывал подделкой ценных бумаг участник шайки Левицкого чахоточный художник Ярошевич со своей преданной подругой девицей Шебалиной. Чуть дальше в сторону Николаевского вокзала в помещении ссудной кассы Мироновича совершилось, говоря шекспировскими словами, «ужасное и жалкое убийство» тринадцатилетней Сарры Беккер. На противоположной стороне Невского, в доме № 94, обитала мадам Ковальчукова, соучастница в убийстве собственного мужа. В респектабельной и дорогой гостинице «Бель-вю», что на углу Большой Морской, при драматичных и загадочных обстоятельствах была смертельно ранена жена знаменитого журналиста и издателя Суворина. В залы Благородного собрания (Невский пр., 15) захаживал почтенный надворный советник Фон-Зон. От дверей Публичной библиотеки в сторону Конюшенной улицы топал долговязый немец доктор Пихлер, прячущий под широким непромокаемым плащом украденные из библиотеки книги. Да что там, все герои, все злодеи преступного Петербурга, все их жертвы бродили по похожим на паркет торцовым мостовым Невского, заглядывали в магазины и лавки Филиппова и Одинцовой, Лизере и Сан-Галли, пили кофе у «Доминика» или вино в погребке Фохтса, сиживали в «кабинетах» ресторана Палкина, игрывали на бильярде в общем зале гостиницы «Москва», а бывало, удалялись с дамами в ее непрезентабельные номера… В общем, куролесили на Невском.

Маленькая выборка эпизодов из полицейских отчетов и газетной хроники происшествий.