Близнецы из Аушвица. Мне приснилась война

– Вы евреи. Вот что плохое вы сделали. Родились грязными евреями, а теперь живете в своей грязной еврейской деревне. Мы ее снесем. Тут расплодились еврейские крысы, разрушающие всю страну. Не только страну, но и весь мир. Германия призвана избавить мир от вашего отродья. Это наша задача, и ради своих детей мы ее исполним.

– Это безумие, – ответила Наоми.

– Закрой рот! Чтобы я больше не слышал от тебя ни слова, – рявкнул солдат, а потом ударил ее в бедро прикладом винтовки. Боль разлилась по всему ее боку. Наоми упала на землю. Ее лицо оказалось в пыли, которая сразу набилась в глаза, нос и рот. Закашлявшись, она посмотрела на солдата. Его глаза были холодными и безжизненными, и от этого зрелища ужас еще сильнее обуял ее. «Мои дети. Хашем, прошу, защити моих детей». Она дрожала всем телом, но боли в бедре больше не чувствовала. Не чувствовала вообще ничего, кроме страха.

– Лезьте в грузовик. Вы все, – приказал солдат.

Другой подошел и обратился к нему:

– Я везде посмотрел: внутри, снаружи, повсюду – мужчины в доме нет. Наверное, где-нибудь на работе. Но я там все обыскал. Гляди, нашел кое-что ценное.

С этими словами он что-то вывалил на землю.

– Серебряный, – сказал первый солдат, поднимая из кучи канделябр. – Это тоже в грузовик.

Второй кивнул и начал грузить ценности Айзенбергов в кузов грузовика.

Наоми в ужасе смотрела, как солдат швыряет менору[1], принадлежавшую ее семье несколько поколений, вместе с подсвечниками, полученными в подарок на свадьбу, в грузовик. На мгновение память вернула ее в пятничные вечера, когда она вставляла в канделябр свечи для Шаббата[2]. «Это просто вещи, – напомнила она себе. – Вещи, которые можно заменить. Я тревожусь лишь о моих детях. Хашем, пусть они забирают серебро. Но умоляю, сделай так, чтобы они пощадили моих девочек».

Пани Сорцески, старая вдова из дома за углом, с криками извивалась на земле – один из солдат бил ее кулаками и своим сапогом. Кровь стекала с ее лица в дорожную пыль. Наоми отвела взгляд. Невозможно было смотреть, как мучают старуху, но и помочь ей она ничем не могла.

Блюма поглядела на мать, потом пальцем указала на пани Сорцески.

– У нее нос и губы в крови, – сказала девочка. – Она старая и больная. Если этот человек продолжит ее бить, она умрет.

Наоми крепко обхватила Блюму руками и притянула к себе, чтобы та не смотрела на истекающую кровью соседку.

– Не смотри, – шепнула она. – Не надо.

Потом солдат, ударивший Наоми несколько минут назад, точно так же пнул прикладом ружья сестру Блюмы, Перл.

– Не трожь мою сестру! – Блюма угрожающе уперлась ручками в бока. Наоми попыталась удержать дочь, посадить на землю, но Блюма ее оттолкнула.

«Она всегда была такой смелой! О, Блюма, зачем ты это сказала!» – подумала Наоми, отчаянно пытаясь удержать дочь около себя. Но солдат разозлился. Он ударил Блюму по лицу. Ее голова запрокинулась, как у тряпичной куклы. Он был высокий, сильный мужчина, а она всего лишь храбрая маленькая девочка. Отнюдь не соперник ему. Он снова ее ударил. На этот раз от удара Блюма упала на землю. Ее платьице задралось, а из носа потекла кровь. Шошана, старшая из дочерей Наоми, бросилась к ней и подхватила Блюму, подняв с земли одной рукой. Она прижала сестренку к себе изо всех сил.

– Молчи! – шепнула ей Шошана. – Ничего не говори.

Кровь Блюмы испачкала красным перед ее платья.

– Быстро в грузовик, а то я вас всех перестреляю! Вы, свиньи! Не испытывайте мое терпение!

– Прошу, умоляю вас, возьмите только меня. Но не моих детей. Прошу, не моих детей. Они еще совсем маленькие. От них вам не будет никакой пользы – ни вам, ни кому-то другому! – У Наоми по лицу катились слезы.

– А ну молчать, грязная еврейка! Садитесь в грузовик, вы все! – крикнул солдат остальным жителям деревни, выстроившимся под прицелом автоматов.

– Слишком медленно! – крикнул другой солдат, подталкивая их дулом своей винтовки.

Пока соседи забирались в грузовик, Наоми продолжала умолять:

– Только не моих девочек! Прошу, оставьте моих девочек!

Она плакала и кричала, но солдаты не обращали на нее внимания. Они были слишком заняты погрузкой. Кровь текла из носа Блюмы на платье. Перл поддерживала ее с одной стороны, Шошана – с другой.