Блокадные будни одного района Ленинграда

Папа ушел на фронт добровольцем в формировавшееся ополчение[1090], в начале войны ему было 55 лет. По найденным мной и моим братом документам, И.А. Тарасюк был призван Ленинским райвоенкоматом 4 июля 1941 г. Рядовым саперной роты 3-го полка 2-й дивизии народного ополчения участвовал в боях. При выполнении боевого задания 8 ноября 1941 г. получил тяжелое осколочное ранение в бедро и позвоночник.

С бабушкой на Средней Рогатке. 21 июня 1941 г. Публикуется впервые

Тяжелораненого папу привезли в госпиталь, который тогда находился в Александро-Невской лавре. Мы с братом туда добрались. Отчетливо помню, как с гордостью принесли ему в качестве гостинца луковичку. Мы читали раненым стихи: „Шел бой за улицу, огонь врага был страшен“, „Жди меня“ и другие. Бойцы дали нам с собой печенья, куски хлеба, что-то еще.

У папы был перебит седалищный нерв. Отец был обречен, бездвижен. Военные хирурги проявили свое искусство и мастерство – в госпитале Нижнего Тагила ему сшили нервные волокна, и он стал ходить. Об этой операции я даже прочитала в Военно-медицинском музее, в книге.

Красноармейская книжка И.А. Тарасюка. Сентябрь 1943 г. Публикуется впервые

Потом папа воевал в районе Синявинских болот, под Мгой. Ему вручили медаль „За оборону Ленинграда“.

Не так давно мой брат нашел текст приказа войскам 23-й армии от 26 апреля 1944 г., согласно которому телефонист 113-го отдельного пулеметно-артиллерийского батальона 17-го укрепрайона Тарасюк Иван Антонович „за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество“ награжден медалью „За отвагу“.

В сентябре 41-го начались обстрелы. Вой бомбардировщиков. На стенах домов висели плакаты, постоянно по радио повторяли: „Враг у ворот! Враг у ворот!“. Мама взяла мою школьную „Похвальную грамоту“ и разорвала: на ней были портреты Ленина и Сталина. Тогда думали: немцы войдут в город и отомстят нам за хранение подобных документов. И так думали многие. Все это страх – страх от „воронков“ довоенных (да и послевоенных). Я хоть и маленькая до войны была, боялась, вдруг заберут маму и папу?..

Как-то мы, дети, от шести и старше, сидели в синем зале кинотеатра „Москва“ и смотрели, кажется, „Чапаев“. Дверки на улицу были открыты, на случай попадания снаряда или бомбы, – так мы успели бы выскочить на улицу.

В начале блокады бегали к заводу Степана Разина, он находился рядом с нашей школой. До и в начале войны к заводским металлическим дверям-приемникам подвозили и прямо на улице, на землю, сгружали ячмень. Вместе с землей выгрызали дуранду (типа сросшихся зерен). Но ее с каждым разом становилось все меньше.

В блокаду внезапно появился в квартире наш сосед, Михаил Иванович (фамилию не помню), работал на Кировском заводе. В начале войны он как-то ушел на работу и пропал. Выяснилось, что его „задержали“ на заводе, поместили, как я узнала только несколько лет назад, в „шарашку“, типа «„туполевской“, где он всю войну и пробыл.

Иногда их выпускали домой. Он помог устроить мою маму в больницу.

Наступил голод.

Я приносила домой из школы 50–75 г горохового супа, чтобы подкормить трехлетнего братика и страдающую маму. Когда брат плакал и просил есть, я давала ему кристаллики соли из чудом оставшейся довоенной пачки.

Мама умирала от дистрофии, но спасли ее девушки из отряда санитарок, которые выносили трупы из нашей квартиры дома № 15 по проспекту Газа. Ей дали настой из сосновых веток и одно сырое яйцо, а потом забрали в больницу. Она выжила.

В нашей пятикомнатной коммунальной квартире на наших глазах по очереди умерли три соседские сестренки. Им было – полтора года, четыре года и десять лет. В квартире, кроме нас с братом, не осталось никого: одни умерли, другие уехали, мама в больнице. Так мы и выживали вдвоем, как могли.

Зима была нашим третьим врагом. Окна забиты фанерой. Чтобы согреться, я топором рубила части стола, шкафа, куски дверей, а ведь мне было всего 9 лет.

За водой ходила на Фонтанку к заводу имени Марти, после войны – „Адмиралтейские верфи“. Однажды скатилась по вырубленным во льду ступенькам вниз, а обратно не выбраться – нет сил. Какой-то добрый человек, сам живой труп, помог мне.

Идя в булочную за хлебом, на угол нынешнего Рижского и Старо-Петергофского проспектов, обязательно натыкалась на труп.

Постепенно у нас с братом стала вырабатываться к бомбежкам и обстрелам привычка. И, растопив снега побольше, несмотря на грохот бомб, мы мыли друг другу головы (чтобы не мучили вши; мыла не было, мыли золой), и потом обогревались у буржуйки.

Весной 1942-го объявили борьбу за чистоту. Во двор вышли все живые взрослые и дети. Скалывали огромные кучи нечистот. За участие в уборке нам выдали по большой ветке сосны или ели. Это было вовремя: от цинги болела полость рта.