Блокадные будни одного района Ленинграда

Потери людей начались в декабре. Скончался один очень хороший человек, мастер Горохов. Он, сказали, сначала ослеп, а потом умер. Замечательный был человек, уважаемый всеми. В январе заметно начали редеть ряды мужчин, а в феврале и женщин.

Некоторые женщины меня жалели, потому что я жила на заводе, и приглашали на ночь к себе домой. Я познакомилась с бытом жителей осажденного города. Многие квартиры в городе были коммунальными. Жильцы выбирали самую большую комнату; каждая семья выбирала себе угол, а в середине ставили печь-буржуйку, на которой по очереди топили воду из снега или грели что у кого было. Так я ходила „в гости“ три раза, но однажды, переночевав в доме на ул. Халтурина, обнаружила у себя вшей и ходить перестала.

Меня разыскала сокурсница и предложила поискать небольшую комнату на заводе и соорудить там спальное место. Мы так и сделали. Стало полегче, можно было нормально спать. Засыпала я сразу. Спали мы одетыми: на мне было две шерстяных кофты, зимнее пальто, на голове мужской малахай, сверху завязанный полотенцем. Малахай плюс полотенце или шарф – был поголовный головной убор у всех ленинградцев. Так мы ходили и на заводе. Вот не помню, снимали или нет полотенце на ночь. На ногах у меня были дырявые фетровые домашние полусапожки, я их купила за 400 рублей. Фетр немедленно прохудился, я достала на галошном заводе красную теплую ткань и затыкала ею дырку.

Вставала я в 6 часов утра, шла по мостику через Обводный канал на Курляндскую улицу, на углу проспекта Газа перед булочной уже стояла большая очередь. Возвратившись с хлебом на завод, брала котелок и спускалась во двор за снегом, набивала его в котелок (снег был чистейший), потом ставила кипятить на буржуйку. Тут же сушила свою пайку хлеба, делила сухарики на маленькие кусочки.

Однажды, идя в булочную, я увидела на мостике труп женщины, завернутый в простыню. Мне стало очень страшно. Но потом таких трупов появлялось все больше и больше, и к этому стали привыкать. Чаще встречались люди, везущие завернутый труп на санках. Лица людей постепенно чернели, вернее, кожа приобретала темно-коричневый оттенок. Ноги опухали, животы у многих – тоже. Большинство ходило с палочками, и часто непонятно было, мужчина это или женщина. Не говоря уже о возрасте – все выглядели старыми.

Как-то в ноябре я решила выбраться на какую-нибудь ближайшую улицу посмотреть, как выглядит город. Пошла потихоньку, кажется, на Лермонтовский проспект, это была улица с садиком, и увидела такую картину: полностью сгоревший дом, вокруг пожарища сидели жители с небольшими узлами. Все молчали. Картина была очень печальная. Но, повернувшись назад, я увидела необычайно красивую картину: троллейбус, весь в инее, деревья посыпаны белейшим снегом, мороз, а значит, и солнце. Простояла долго, ведь после темных помещений завода – это как в театре.

Пришло время, когда и я начала сдавать; особенно было трудно слышать ежедневные рассказы про еду. Иногда вспоминала громадный котел с борщом, мешки с гречкой и мукой, оставленные в Горелове…

Когда было уже трудно голодать, я решила обменять на хлеб мужские часы моего брата. Уезжая из города, он отдал их мне на хранение. (Брата Алексея призвали в армию с 5-го курса института; с фронта он вернулся вскоре после Победы.) Так вот, о часах я сказала нескольким сослуживцам, и однажды ко мне кто-то подошел и сказал, что в проходной мужчина спрашивает, нет ли у кого-нибудь мужских часов в обмен на хлеб. Я вышла, показала ему часы. Он сказал, что годятся, идемте со мной. Мы пошли по набережной Обводного канала в сторону проспекта Газа, перешли его и вскоре дошли до дома за заводом «Металлист». Квартира его была на первом этаже. Проходя через кухню, я увидела на плите несколько противней с сухарями из черного хлеба. В комнате стоял двустворчатый шкаф; когда он его открыл, я увидела несколько буханок хлеба. Он дал мне одну, и мы пошли к выходу через кухню. Я так посмотрела на сухари, что он сжалился и дал мне один сухарь.

А в доме № 156, чуть дальше по Обводному, на углу с Лифляндской улицей, я побывала еще раньше. Там жила моя молодая работница Катя. Предыстория такая: в начале октября на завод пришла телеграмма – распоряжением наркома резиновой промышленности откомандировывается в Казань инженер-технолог Чепикова. Началась легкая паника, не только у начальства нашего цеха, но и завода. Кто такая, почему именно ее требуют? Какие связи? Начался допрос, а я понятия не имела об этом. На всякий случай стала собираться. Из имущества, которое я хотела сохранить, у меня был только набор для вина синего цвета: графинчик, шесть рюмок, все это стояло на красивом подносе. Набор подарили на пятом курсе на день рождения мои сокурсницы. Жаль было оставлять его в общежитии, и я отнесла набор Кате. Она жила в одной комнате с сестрой и маленьким ребенком. Дом был цел и невредим. (Я никуда не улетела: дело замяли, улетел кто-то другой. Я до сих пор не знаю, почему была послана эта телеграмма.)