Блокадные будни одного района Ленинграда

27 февраля 1942 года Наташа пошла за водой. Принесла немного воды, заплакала и сказала: „Мама, я больше не могу, у меня нет сил“. Она прилегла на кровать и спокойным голосом сказала: „Прощайте, милые, родные, яумираю“. Я не поверила. Через час я подошла к кровати, Наташа уже скончалась.

5 марта 1942 года умерла мама.

Днем я подошла к ее кровати, думала, что она уснула. Я дотронулась до нее, она была холодной.

Я осталась одна. Выходила только за хлебом. В очередной раз, идя в булочную, я не могла открыть входную дверь. Наш 1-й этаж был очень низкий. Я вылезла через форточку, вошла в парадную. Там, под дверью, лежал труп соседки со второго этажа. В комнату опять пришлось лезть в форточку. Выкупив хлеб, я его тут же съедала и ложилась, накинув на себя два ватных одеяла. Ходила я еле-еле»[533].

«В феврале хлеба уже 150 грамм. Ко дню Красной Армии сушеный картофель и сухой лук»[534].

«Отец воевал на Ленинградском фронте, и это спасло нас от голодной смерти, казармы его воинской части находились где-то в пределах городской черты. <…> В комнате, где мы жили, стоял большой стол. Мы с сестрой головенками не доставали до столешницы, на которой находилась спиртовка, а на ней в маленькой кастрюльке мама подогревала содержимое кулечка, что получала в казарме от отца. „Мама, давай, мы хотим есть…“ – канючили мы и дергали ее за подол платья. Ела ли она сама? Не помню. Мама долго болела, пережила эвакуацию, окончание войны в 1945 году, дождалась возвращения отца с фронта и умерла в 1947 году в возрасте 34 лет. Ощущение и боязнь голода я пронесла через всю мою жизнь»[535].

К середине февраля 1942 г. за деньги «с рук» иногда можно было купить хлеб – 40–50 руб. за 100 г. Рыночные же цены были таковы: килограмм ржаной муки – 600 руб., сливочного или топленого масла – 2000 руб., какой-либо крупы – 600–700 руб., валенки – 700 руб., одно полено дров – 2–3 руб., бутылка керосина («шоферская смесь») – 70 руб., плитка шоколада (100 г) – 250 руб.[536]. В том же месяце в булочных, по дневниковой записи, «хлеб без примесей и проперченный, отпускается по цене за кг 1 руб. 25 коп., ржаной и по 1 руб. 70 коп. из простой пшеничной муки…»[537].

«Когда давали 100 грамм мяса, то съедали его сырым, потому что – что же тут варить-то»[538].

«Выживали еще и те, кто жил „кланами“, с семьей, родственниками. А каково было выживать одиноким? Помню, в школе зашел разговор с приятелями, делились, что у кого в доме. И один рассказал. В их коммунальной квартире жила женщина с двухлетним ребенком, более никого. Видно, случилось, потеряла карточки. Или иная была причина. Не выдержала голода, убила и сварила свою дочь. Кто проходил в коридоре, слышал ее крики: „Кто-нибудь, принесите соли! Не могу есть без соли!“» (Ю.Е. Давыдов).