Блокадные девочки

Ночью нас подняла тревога. Мы еще подумали — учебная тренировка. И раньше же тревоги случались, особенно в белофинскую войну. Привыкли уже к этому. Вышли на улицу. А на соседнем доме — это первый дом Константиновского проспекта с гастрономом — над входом в магазин висел репродуктор. И сирена — завывала, завывала. День и ночь. Люди сбегались: что произошло?

Тогда и объявили войну. И все новости потом мы узнавали по этому репродуктору.

Паники не было. Папа ушел на завод. А мама с соседками стали закупать продукты. И скоро просто сумасшедшие очереди образовались прямо во дворе. И кто не ленился — немножко припас. По дому у меня очень много было подружек — кому десять лет, кому двенадцать. И мы все в очереди сутра. Чуть свет — туда: очередь занимаем. Потом мама подойдет или кто-нибудь из соседей. Помногу не давали: по полкило макарон, крупы, гороха. Вот так немного припасли продуктов, и это очень помогло. А у нас соседка была — Наталья Ивановна Тригорина, жила с сыном-студентом. Скромно жили, небогато. Она работала билетершей в кинотеатре «Баррикада» — доход невысок. А муж артист, почему-то семью бросил. Вот Наталья Ивановна спросит порой: «А очередь большая?» — «Конечно, большая. Но вы приходите к нам. Пристраивайтесь…» Но она не приходила, ничего не запасла. И они погибли первыми в нашей квартире. От голода первыми.

Это страшное испытание — голод. Даже трудно представить, какое это чудовищное испытание… Продукты таяли, те запасы, которые мы в очередях закупили, скоро истощились… Мама ходила на Ситный рынок, пока были силы. Что-то там продавала или меняла. А силы покидали… Соседка скоро умерла, Наталья Ивановна… Тригорины — они как раз за стенкой жили. Наша комната и рядом соседняя. Продуктовых запасов они не сделали, а по карточкам-то что? Ничего. Когда Бадаевские склады сгорели, каждую неделю сбавляли норму хлеба. И стали только один хлеб давать — ничего больше. И 13 ноября было снижение нормы хлеба, это день, когда папа погиб. 20 ноября, через неделю, мы его хоронили, и нам тогда выдали 125 граммов хлеба… 125 граммов — это же был совсем небольшой кусочек, в пол ладошки. И это — на целый день. И больше ничего. Вот как тут жить?..

У меня постоянно в памяти — магазинный зал заполнен людьми. Негде пройти и встать. Очередь змеей вьется. И буквально держимся друг за дружку, чтобы никто не упал. Очень тесно. Когда наконец к прилавку протиснешься — глаз не сводишь свесов. И все тоже смотрят. И впереди стоящий, кто получил, и кто дальше за тобой — у-у, как смотрели на весы. А весы такие: тут стрелочка, тут подставочка, куда хлеб кладут, а тут гирька. И с этой стрелочки никто глаз не сводил. Чтобы тютелька в тютельку было — 125 граммов. Вот и получалось — отрежет тетя ломтик в пол ладошки, квадратик хлебушка отрежет. Потом еще отрежет, положит довесочек. И опять на стрелку. Бывает и еще положит. Наконец выдаст — и я его в мешочек, в тряпочку. И за пазуху, и пошла домой.

Когда нет еды — это очень страшно. Когда нет света — это очень плохо. Когда нет тепла — это тяжело. А когда нет всего сразу — ну как это описать? Словно в ловушке, в яме какой — и не знаешь, как выбраться. Чтобы хоть какой-то кусочек найти — мы все в доме облазили. Абсолютно все-все полки, все углы. Чтоб погрызть что-нибудь. Но бесполезно…

В голове постоянно одна мысль: «Есть! Есть! Где поесть?» Это до безумия. «Есть хочу! Есть!» А потом приходит отупение. Безразличие ко всему. Где-то над домом летит снаряд — а ты и не слышишь, не замечаешь. Где-то бомба взрывается: на Петроградской или у нас — совсем не волнует. Это заботило, когда еще не полностью оголодал. Пока голод тебя полностью не захватил. И в тебе еще человеческое что-то оставалось. Чувство страха, чувство самосохранения или еще что-то. А когда голод — нет. Уже голод все затмевает, абсолютно все.

Мысль одна — где бы что-то найти. Чтобы погрызть. Вот мама принесла однажды с рынка дуранду. Кусочек дуранды. Так это лакомство было. А дуранда — это просто плиточка хлопкового жмыха. Колючий, зеленый. Сейчас бы и в рот не взяла. А тогда это лакомство было. Вот и грызешь, и мусолишь. Только чтобы подольше продлить эту радость.