Блокадные девочки

«…Помню, как подъехала к моргу машина в то время, когда мы привезли отца. Мы просили, чтобы отца погрузили на машину сразу же, но рабочие просили денег, которых у нас в этот момент не было. Мы боялись, что, пока отец лежит, его разденут, простыни срежут, золотые зубы выломают. Машина не взяла отца.

Впоследствии я несколько раз видел, как проезжали по улицам машины с умершими. Трупы грузили на машины „с верхом“. Чтобы больше могло уместиться трупов, часть из них у бортов ставили стоймя: так грузили когда-то непиленые дрова. Машина, которую я запомнил, была нагружена трупами, оледеневшими в самых фантастических положениях. Они, казалось, застыли, когда ораторствовали, кричали, гримасничали, скакали. Поднятые руки, открытые стеклянные глаза. Некоторые из трупов голые. Мне запомнился труп женщины, она была голая, коричневая, худая, стояла стояком в машине, поддерживая другие трупы, не давая им скатиться с машины. Машина неслась полным ходом, и волосы женщины развевались на веру, а трупы за ее спиной скакали, подпрыгивали на ухабах. Женщина ораторствовала, призывала, размахивала руками: ужасный, оскверненный труп с остекленевшими открытыми глазами!..»

Приводя в своих записках примеры величайшей подлости и величайшего самопожертвования, Дмитрий Сергеевич со скорбью заключает: «Правда о ленинградской блокаде никогда не будет напечатана…»

Хочется верить, что целый ряд пронзительно честных произведений о войне, начиная с «Блокадной книги», все же опровергает это горькое утверждение уважаемого академика Лихачева.

Красный кисель блокады

Дети войны. Как цепка у них память, как болезненна, не отпускает.

Сколько мы проговорили — час, два часа, а может быть, даже больше? Не знаю, за горькими воспоминаниями моей собеседницы о прожитом и пережитом не следил совершенно за временем.

— Вам про начало войны рассказать? — как бы спрашивала моего согласия жительница блокадного Ленинграда Зинаида Киприяновна Охапкина. — А как нас в Ярославль вывозили? А как рядом с домом бомба упала, но почему-то не взорвалась? А как Новый 1942 год в блокадном городе встречали? А как наша мама с голода умерла, и мы с младшей сестренкой остались совершенно одни? А как я хлеб по карточкам получала, а его у меня чуть не отобрали? А как в эвакуацию на Урал ехали? А как. А как.

Словно в некой растерянности, я каждый раз согласно кивал головой.

Ловим шпионов

Родилась Зиночка Корбан в Ленинграде в 1932 году, 6 октября. Сестренка ее, Галина, была на пять лет моложе. Отец работал на Кировском заводе, а когда началась война, сразу записался в ополчение. Хотя было ему в ту пору уже за сорок лет. Звали отца Киприян Клементьевич Корбан.

— У мамы летом отпуск, поэтому папа снимал в Дудергофе дачу. Это недалеко от города, — вспоминает Зинаида Киприяновна. — Там, где Воронья гора. А в тот выходной день, 22 июня, папа был на рыбалке. Услышал, что началась война, и тут же собрался, уехал на завод. А мы еще остались.

Как-то с мамой пошли в магазин. Пошли через гору, которая вся в ореховом кустарнике. И уже стали спускаться, как вдруг к нам подходит мужчина в военной форме. Высокий такой, в руках ветка. Я почему-то до сих пор его зрительно помню. Стал подробно расспрашивать маму, местная ли она и где из учреждений что находится?.. А уже разговоры шли, что в окрестностях появились диверсанты. Потому что рядом располагался аэродром. Имама указала военному неправильное направление, отправила его совсем в иную сторону, не туда, куда он просил. А тут навстречу две женщины. Мама сразу к ним и говорит: «Я пойду тихонько за шпионом. А вы бегите в милицию. Надо же его остановить…» И, уже обращаясь к нам, строго-настрого наказала: «Стойте на месте. Не крутитесь. Ждите меня…» А сестренке четыре годика, мне уже девять — можем и подождать.