Блуд на Руси

За красносельскими торгашами и московской чернью тогда удобно могли спрятаться сами Шуйские, столкнувшие Годуновское правительство в шуме и смятении уличного грабежа, насилия и пьянства. Уже тогда современники заметили, что, возбужденная политическими мотивами, чернь легко увлекается побуждениями совсем иного свойства и становится опасною для общественного порядка вообще. Переворот 17 мая 1606 года показал то же самое; в действиях черни против иноземцев так сплелись национальные мотивы и низменные инстинкты стяжания, что нельзя было сказать, чем охотнее толпа увлекалась: чувством ли ненависти против иноверцев, или же влечением пограбить их "животы". После двух дней насилий и грабежа эта же ещё не пришедшая в себя толпа была привлечена сторонниками Шуйского к делу царского избрания и своими криками поддержала их мысль поставить на царство князя Василия Шуйского...

При Василии Шуйском русские впервые воспользовались наемными европейскими войсками, посредством простого найма, и постепенно пришли к убеждению, что без таких войск вперед им воевать нельзя и что необходимо самим перенять у "немцев" их боевую технику. Эта техника и представлялась наиболее важным предметом заимствования в первые годы после смуты. Но и другие продукты заморской техники влекли к себе внимание русских людей, привыкших в смутное время своими глазами наблюдать обиход иностранцев. По мере того, как Москва оправлялась от пережитых ею потрясений, она заявляла спрос на самые разнообразные предметы заграничного производства, от музыкальных инструментов и часов до металлических изделий тонкого производства и до аптекарских снадобий, неведомых на Руси...

Под аскетическим давлением ветхой византийщины московское духовенство изгоняло всякие проявления здоровой жизнерадостности. Оно почитало грехом все, что отходило от церковного миросозерцания; оно грозило вечными муками за невинное веселье, если усматривало в нем что-либо еретическое или "басурманское". Лишь в короткие периоды больших праздников, в пьяном угаре, московский люд развертывался вовсю, поражая сторонних наблюдателей стихийною разнузданностью дикого веселья и разгула. Но на это Москва смотрела, как на "падение" и грех, в чем предстояло каяться и, быть может, страдать в аду. Иноземцы же в своей среде жили, не боясь ада, без угнетающей мысли о предстоящем неумолимом возмездии за свободное проявление жизнерадостного духа. И эти формы неведомой дотоле русским людям эпикурейской общественности неотразимо влекли к себе, как солнечный луч влечет к себе из мрака подземелья... Военное ведомство, торговая сфера, начатки промышленной техники, вопросы веры и обряда, житейские обычаи - все это стало в Москве под сильнейшее стороннее воздействие. В том или ином виде все вопросы общественности сводились к одному общему вопросу о заимствовании, и было ясно, что заботы московских охранителей о возвращении к благочестивой старине осуждались жизнью на полную неудачу.

Сергей Платонов (1860-1933)

историк, академик АН СССР.

Показание № 39

Всякий народ, при внешней опасности воодушевляется патриотизмом. В эти минуты, по естественному чувству самосохранения, он изъявляет готовность жертвовать всем для защиты отечества. Гордость его возмущается чужими притязаниями, и он стремится дать им отпор. Но патриотизм не составляет ещё общественное мнение. Тот же народ, как скоро он снова погрузился в свою обыденную жизнь, может оказать полнейшее равнодушие к общественным делам. Любовь к отечеству есть общее чувство, а не политическое направление. Без неё не может существовать ни одно государство; она подвигает людей на великие дела, но она также совместна с деспотизмом, как и с политическою свободой. Что могло быть величавее восстания России против поляков под знаменем Минина и Пожарского? Но едва ли кто станет считать этот подвиг за выражение созревшей общественной мысли. На соборах того времени её нет и следа; в дальнейшей истории исчезают всякие её признаки. Все совершается действием сверху, а не силой общественного сознания. Поэтому когда идеи, которыми живет общество, ограничиваются патриотизмом, в этом невозможно видеть серьезного общественного мнения. Это скорее признак младенческого состояния политической мысли.

Борис Чичерин (1828-1904)

философ, историк, публицист,

общественный деятель.

Показание № 40