Бобры добры

Но вот теперь, после того, как бомбануло таким у*бищным образом, я осознавал, что ни черта честного не сделал, скорее уж, сначала пытался присвоить Оксану в глазах окружающих и совсем не для всех троих старался, а чисто для себя, типа, невзначай и якобы под давлением обстоятельств реальной жизни выдавливая Лёху. А потом уж просто в позу «я герой и борец за честность» встал, потому как правдой так в рожу ткнуло, что охренел. Короче, поступить готов был как полный урод, и карма за это настигла меня сразу, что называется, даже еще в процессе косяка, обратив его тут же в громадный такой п*здец, который кровь из носу надо разруливать. А не стоять здесь и тупить, вопрошая, «да какого же хера я такой дебил стал одномоментно?». Дебил там или умница, но пока мужиком себя считаешь, то сам разгребаешь, что наворотил.

— Ма… — начал я с ходу, как только вошел обратно в кухню.

— Саш, ты сядь покушай сначала, — оборвала она меня, не оборачиваясь от мойки. Плечи поникшие, гундосит, сто пудов плакала. Сдохнуть на месте захотелось прям. — Стынет же все совсем.

— Не, мам, дай, я скажу сначала.

— Да уж скажи, сынок, — подал голос от окна отец, что наверняка наблюдал за моим возвращением во двор и усилиями собраться с мыслями. — Огорошили, так огорошили, тут уж без объяснений никак. Или как тетке скажешь — мол, не ваше дело.

— Пап, — вздохнул я виновато, — за тетю Тамару прости. Ты прости, она сестра тебе, и все такое. Но за то, что ей сказал, вины не чувствую.

Отец хмуро уставился на меня, выдержав тяжелую паузу, и спросил:

— А за что чувствуешь?

— За то, что правда наша вам наверняка не по душе будет, — сиганул я в прорубь махом.

— Сынок, а нужна ли та правда, что не по душе всем и за которую стыдно?

— Мне не стыдно! — вскинулся я, осознав, что не так поймут же. — Нам! За то, что любишь, стыдиться нечего!

— Да что же то за любовь такая, Сашенька! — всхлипнула мама, порывисто оборачиваясь. — Что то за любовь, когда вдвоем одну, прости господи! А что то за девушка, которая такое позволяет?

И во втором ее вопросе прозвучало заметно больше осуждения, чем в первом, что заставило меня мигом внутренне ощетиниться.

— Ма, не надо Оксану ни в чем винить. Не ее однозначно. Ну вот так у нас вышло.

— Сынок, а может, как вышло, так и разойдется? — вмешался отец. — Ну кровь молодая, горячая, бывает хочется чего эдакого, но не любовью же то сразу звать. Перебеситесь, и пройдет.

— Пап, ничего тут уже не разойдется, потому что намертво сцепилось. И не болезнь это какая-то, чтобы пройти со временем. И тем более не болезнь позорная какая-то.

— Ну молодые же вы совсем, откуда понятие, что все по-серьезному, сын! — принялся настаивать он. — Ни ты, ни Лёха же и девчонок постоянных не заводили до сих пор, а тут на тебе — сразу невеста, да еще обоим. Как так-то?

— Па, а вы когда с мамой встретились, ты долго думал? Вам вообще по девятнадцать было, а мы уже лбы здоровые. — Отец явно хотел возразить, но я не дал. — И не надо мне про время было другое. Время там или что, а учил нас всему ты, в том числе и за свои действия отвечать и уметь пустое от важного отличать.

— Сынок, если у вас с этой Оксаной вышло… — Мама подошла ко мне и обхватила щеки, как в детстве делала, утешая, и заглянула в глаза с надеждой. — Ну если беременная она вдруг, то, вероятно, все по-другому решить можно? Мы же и помогать будем все вместе, ребенка поднимем, если не захочет она…

— Что, мам? Аборт? И это ты мне говоришь?! — не сдержавшись, повысил я голос, и мама отшатнулась, наградив меня новым приливом стыда. Но эта тема для нее, своих детей из-за первого неудачного аборта не имевшей, болезненная, так как же она может даже предлагать такое?

— Сашенька, да знаю, что бог за такое меня покарает, но жизнь себе загубить…

— Ма, ну не о том ты! И пусть бы уже ребенок, мой там или Лёшкин, какая разница — наш. — Мама охнула и прикрыла рот ладонью. — И Оксанка, она наша, понимаете? Это уже срослось насовсем. Вот увидели, заговорили, тронули — и все, насовсем. Нас теперь друг от друга если драть на живую, то никто целый уже из троих не останется, понимаете? Одни куски неполноценные и получатся.

— Ох, сынок-сынок! Ну неужто все вот так? Чтобы сразу, считай, и так вот?

— Ну вот такие у вас сыновья бедовые и неправильные, простите нас. За боль, за сплетни, косые взгляды, насмешки, что однозначно будут.

— Ну я еще не настолько дряхлый, чтобы за насмешку и гадость, сказанную, любому мужику зубы в глотку не вбить, а на бабское шипение плевать хотел. Но как вы-то будете от этого прикрываться, сынок?

— А нам самим тоже плевать на все. И ответить сможем. Лишь бы до Оксанки ничего не долетало, но на то и двое нас — как-нибудь потянем прикрыть.

— Боже-боже, сынок, — продолжала сокрушаться мама. — Ну что же в ней такого-то, что вы решить не смогли, чья она. Да и девушка… вот как приняла-то?