Боэмунд Антиохийский. Рыцарь удачи

Альберт Ахенский, несмотря на лаконичность повествования (всем переговорам в Константинополе он посвящает всего одну страницу), на первый взгляд, признает такое толкование правомочным. Он замечает, что Раймунд, заключив договор (foedus) с Алексеем, завоевал привязанность императора и стал «его человеком», получив от него богатые подарки[290]. Слово «foedus» не означает, однако, какого-либо особого договора: Альберт Ахенский использует его несколькими строками ниже, говоря о клятвах верности и оммажах Роберта Нормандского, Стефана Блуаского и Евстахия Булонского[291]. Но Альберт не делает намека ни на конфликт между Раймундом и Алексеем, ни на роль примирителя, которую сыграл Боэмунд. В «договоре» графа Тулузского и басилевса он видит вассальный оммаж, ничем не отличавшийся от оммажа, принесенного другими предводителями. Напротив, Раймунд Ажильский, капеллан графа Тулузского (а значит, лучше осведомленный о его делах), поддерживает норманнского Анонима, настаивая на категорическом отказе своего господина от такого оммажа. Это противоречие привело некоторых историков к предположению о том, что Раймунд мог поменять свое отношение к императору, вплоть до заключения с ним настоящего тайного договора, который превратил его в надежного союзника басилевса[292].

Такого мнения придерживается Анна Комнина. По ее словам, когда все предводители переправились через Босфор, Алексей, «избавившись от хлопот, которые они ему доставляли», стал часто приглашать к себе графа Тулузского. Он ценил его «за выдающийся ум, за искренность суждений и за чистоту жизни», что побудило его удерживать графа при себе спустя еще некоторое время после отъезда других князей. В беседах с Раймундом Алексей «открывал врата души своей», рассказав ему, в частности, о своем недоверии к другим латинянам. Особенно он просил графа «неусыпно помнить о коварстве Боэмунда» и выступить против него, если тот нарушит клятву. По словам Анны, Раймунд ответил согласием на просьбу басилевса, поступив к нему на службу — попутно понося норманнов и, в частности, Боэмунда:

«От своих предков Боэмунд как некое наследство получил коварство и вероломство, и будет величайшим чудом, если он останется верен своей клятве. Но я сделаю все, чтобы выполнить твое поручение»[293].

Затем Раймунд, простившись с императором, присоединился к основным частям армии, о чем сообщает также Альберт Ахенский. Выйдя из Константинополя во главе своих войск примерно 10 мая, он через шесть дней присоединился к основной армии крестоносцев, которая вот уже два дня осаждала Никею.

Заключал ли Раймунд на самом деле подобное секретное соглашение с Алексеем? Не исключено, но маловероятно. Мы еще можем сомневаться в свидетельстве пристрастного норманнского хрониста, но у нас нет никаких причин для того, чтобы не доверять рассказу Раймунда Ажильского, который, подобно Анониму, настаивает на категорическом отказе Раймунда от оммажа и на его ограниченной клятве. Если после ее принесения Раймунд и оставался в Константинополе, то он не был там один — в городе находился и Боэмунд! К тому же в это время графу нужно было собрать свою армию и подготовиться к отправлению, что оставляло мало времени для частых встреч. Боэмунд, как видно, двинулся в путь лишь на три дня раньше него, а его армия примерно 26 апреля уже переправилась через Босфор под началом Танкреда. С 1 по 3 мая она находилась в Никомедии вместе с войсками Готфрида Бульонского и Петра Пустынника, после чего армии направились к Никее, чья осада началась 6 мая[294].

К тому же кажется, что Алексей предоставил Боэмунду полномочия по части снабжения армий. Так, по крайней мере, утверждает норманнский Аноним: «Боэмунд же остался с императором и с ним совещался, каким образом доставить продовольствие людям, которые были уже за городом Никеей»[295]. Тот же хронист, описывая начало осады, добавляет детали, подтверждающие, что Боэмунд действительно выполнял такую задачу. Он уточняет, что до прихода Боэмунда крестоносцы страдали от голода, заставившего взлететь цены на хлеб: «Пока к нам не пришел Боэмунд, у нас была такая нужда в хлебе, что одна лепешка продавалась за 20 или 30 денариев. Когда же прибыл рассудительный муж Боэмунд, он приказал стянуть через море как можно больше продовольствия. Оно приходило одинаково отовсюду, как с земли, так и с моря, и в Христовом воинстве настало великое изобилие»[296].