Бог хочет видеть нас другими

— Это очередной абъюз? Повезло же оказаться в одном купе с абъюзером. И вообще, говорите мне «вы».

— Ах ты, сладкий мамочкин пирожок…

Тим, краснея, откладывает в сторону коробку со своей травой и делает вид, будто погружён в чтение телефончика. Он делает вид, будто последняя моя фраза не имеет к нему никакого отношения.

Я продолжаю:

— А колбаса у меня докторская…

— Я не ем колбасу. У меня вейп и веган-бургер. Я — веган.

— Вот раньше, бывало, крикнешь «пиd@rasы!», и люди вокруг с пониманием смотрят, мол, устал человек, не сдержался. А сейчас и крикнуть такое страшно. Тут же набегут со своими вейпами, смузи, веган-бургерами и спрашивают: «Чего хотел? зачем звал?».

Тимур вспыхивает по-настоящему:

— Во-первых, иногда я курю обычные сигареты. Иногда кальян. Во-вторых, чего вы от меня хотите? Хейтить меня до бесконечности?

— Я? Хейтить? Предложил нормальной еды своему брату. В чём же тут унижение? Я?! Ваш брат?! О, майгадабал!

И тут я понимаю: Тимур меня просто не узнаёт. Не узнаёт, несмотря на то, что достаточно просто взглянуть в зеркало, чтобы обнаружилась наша с ним полная, до мелочей, до каждой искорки на радужке глаз, идентичность. Впрочем, относительно радужки я переборщил. У меня глаза бутылочного оттенка. Такой цвет известен совкам, в старину употреблявших лимонад из стеклянных бутылок. У Тимура же глаза скорее оливкового оттенка. Главное же, но вполне устранимое отчичие — это красивая окладистая борода Тимура. В старину борода являлась атрибутом посконной классической мускулинности. На ум почему-то приходит Садко, славный витязь Руслан и его воинственные конкуренты, 33 богатыря и их дядька, выходящие из волн морских по субботам. Так вот, по красоте и славе своей бороды, которая достигает пряжки ремня, мой брат может соотносить себя с самим Черномором. В молодости, разумеется. Я с наслаждением почесал свой зарастающий щетиной подбородок. В какой-то степени я всё-таки армянин, и зарастаю густо и быстро до самых глаз, но эдакое окладистое старокупеческое чудо, как у Тимура, при должной заботе вырастет на мне не ранее чем через полгода. Пожалуй, увидев собственное лицо в зеркале после бритья, он наконец опознает во мне брата и тогда… Как же в таком случае доказать ему быстро, что он — это я? С этим надо что-то делать…

Проснулся Цикада, и я украдкой наблюдал, как он прилаживает к культям свои протезы. Сколько всего смог вынести этот человек? И способен ли на подобное долготерпение Тимур?

— Я привык к войне, — заметив мой интерес, проговорил Цикада. — Даже и не знаю, как жил бы без неё…

— Хочешь выпить?

Ошарашенный моим вопросом, Цикада уставился на меня, позабыл одёрнуть брючину, и я успел заметить, как увлажнились глаза Тимура. Да, Тимка жалостливый. У такого и вид брошенного котёнка вызывает подобную реакцию..

— У тебя водка? — осторожно поинтересовался Цикада.

— Лимончелло, коньяк, кампари. — Я рассмеялся. — По желанию можно пыхнуть.

— Так я и думал. Москвич не станет простую водку за воротник заливать. У москвича всегда припасено что-то особенное. А пыхом нас на передовой не удивить.

— Кто-то торгует? — осторожно поинтересовался я.

— Вместе с гуманитаркой из тыла возят, — пошутила верхняя полка.

— С той стороны приходит… — проговорил Цикада. — И кое-что покрепче каннабиса. Я говорил командиру, но…

— Что?

— Всё равно приходит.

Чуйка у парня отменная. Он уж и смотрит на меня настороженно.

— Мы давно воюем, — продолжает он. — Девять лет. Поначалу, бывало, созванивались с противоположной стороной. Раненых забрать, мёртвых похоронить, всякие другие дела. А сейчас противостояние вышло на новый уровень. Никаких разговоров. Но трафик через линию фронта не прекращался никогда…

Он помолчал, изучая мою реакцию. Наверное, увечье обостряет чуйку. С увечьем выживание затруднительно, особенно на войне. А развитая чуйка помогает сохранить себя. Как-то так…

— Так ты давай выставляй. Что там у тебя? Коньяк, лимончелло… Что ещё? — Цикада улыбнулся.

Я выставил бутылки на стол. Парни на верхних полках оживились. Тут же возникли улыбающиеся физиономии из соседнего купе. На столе появилась нехитрая и не соответствующая выпивке закуска и пластиковые стаканы. Насупленного Тима задвинули к стене. Он полулежал на своей нижней полке, уши заткнуты наушниками, глаза полуприкрыты. Его приглашали присоединиться к пиршеству, но он демонстративно посмотрел на часы. Действительно, 7: 25 утра. Рановато для выпивки. В конце концов, Тим увеличил громкость своего гаджета и отвернулся к стене. Его тут же окрестили «занудой» и «трезвенником».

— На спор! Я напою трезвенника! — воскликнул я.

— Зачем это? — Цикада прищурил глаза.

Простоватое его лицо внушало мне самую искреннюю симпатию, и я разоткровенничался:

— Этот чувак, Тимур, как две капли воды похож на меня.

Верхняя полка тут же опровергла моё утверждение.

— Я готов доказать, но для этого мне надо его побрить…

— Или самому отпустить бороду… — съязвила верхняя полка. — Ну давай! Посмотрим!

Я тронул Тима за плечо. Тот, всё ещё желая оставаться вежливым, вытащил из одного уха наушник.

— Что вам?