Бог, Рим, народ в средневековой Европе

Как бы то ни было, если герцог и надеялся на легкое подтверждение Карлом IV воли давних императоров и королей, титулы которых Люксембург унаследовал, то он сильно просчитался. Даже согласовать срок и место передачи имперских ленов и то, очевидно, снова не удалось. Согласно фальшивке, император должен был сам приехать в Австрию, чтобы передать лены герцогу — несоразмерная честь для любого вассала[280]. В итоге, судя по последующим событиям, пражская встреча не только не могла оправдать надежд, которые Рудольф IV питал, создавая «Большую привилегию», но и должна была глубоко его разочаровать, быть может, даже обидеть[281].

Видимо, только после той встречи (а вовсе не ранее, как принято считать в литературе) Рудольф IV стал проявлять открытое недружелюбие к императору. Всего месяц спустя, в июне 1359 г., он начинает пользоваться новыми титулами пфальцэрцгерцога (можно перевести как придворный архигерцог) и старшего имперского ловчего, которые ему якобы предоставляла «Большая привилегия»[282]. К тому же времени для него изготовили новую парадную печать, на которой герцог был изображен в венце с дугой и крестом — тоже в соответствии с буквой «Большой привилегии»[283] (илл. 5). Печать, разумеется, несла новые титулы. На аверсе Рудольф IV провозглашал себя «Божией милостью дворцовым архигерцогом» не только Австрии, Штирии и Каринтии, но еще Швабии и Эльзаса[284]. На реверсе он был представлен в качестве «Божией милостью старшего ловчего Священной Римской империи»[285]. Кроме того, по ребру печати шел леонинский стих с прямой отсылкой к поддельной грамоте Фридриха Барбароссы: «Как известно, Австрия — надежный щит империи и ее сердце; о чем свидетельствует император август Фридрих I в написании, скрепленном золотой буллой»[286].

В августе Рудольф IV, как уже говорилось, подтвердил отцовские договоры о дружбе с королем Венгрии — иными словами, намекнул на свою нелояльность к императору. В сентябре он заключил союз с братьями Эберхардом и Ульрихом, графами Вюртембергскими. В их длинном договоре ближе к концу возникает неожиданный мотив. Стороны согласовывают возможное поведение на случай, если император вдруг «скончается» и возникнет необходимость избирать нового короля Римского[287]. (Германия, как известно, была выборной монархией и государя для нее избирали узким кругом князей, имевших на это право, — курфюрстов.) Если же курфюрсты не смогут остановиться на одной кандидатуре и выберут двух соперничающих претендентов, герцог и графы не станут враждовать друг с другом, даже поддерживая разных кандидатов. В случае же, если либо герцог, либо один из братьев сам будет избран королем, то высокие договаривающиеся стороны окажут ему поддержку против любого соперника.

Вероятность того, что хотя бы часть курфюрстов остановят свой выбор на Эберхарде Вюртембергском (Ульрих всегда оставался в тени амбициозного брата), которого к тому же поддержит Рудольф IV, уже сам запасшийся почти королевским венцом, была, конечно, ничтожно мала. Речь в этой клаузуле шла несомненно о претензиях самого Рудольфа IV. Причем на единогласное избрание курфюрстами он, похоже, не рассчитывал, собираясь бороться за корону с каким-то соперником.

Тем самым герцог исходил из опыта и мыслил категориями недавнего политического прошлого. Последние «двойные» выборы состоялись в 1314 г., приведя к гражданской войне и долгой политической нестабильности. Карл IV, готовя будущую Золотую буллу, явно хотел символически завершить эпоху смут, начавшуюся именно в 1314 г.[288] Поэтому он включил положение, по которому кандидат, получивший голоса простого большинства курфюрстов, должен быть признан победителем точно так же, как если бы за него проголосовали все[289]. Знал ли Рудольф IV об этой норме Золотой буллы или нет, но он категорически расходился с ней в своих политических построениях.

Конфликт между герцогом и императором, начавшийся в мае 1359 г., будет постепенно развиваться на протяжении всего последующего года, пока в августе 1360 г. вообще-то миролюбивому императору не придется выдвинуть войска — правда, против вюртембергских графов, а не их союзника, собственного зятя. Однако сообщение об этих событиях пражского придворного хрониста не оставляет сомнения в том, что при дворе Карла позицию Рудольфа IV считали столь же враждебной императору, сколь и политику обоих графов[290].

Только теперь читатель может в полной мере оценить, как высоки были ставки в игре, начатой смелыми экспериментами Рудольфа IV над «значимым прошлым». Конструирование «правильной» истории не было для него ни забавной мистификацией, ни поводом проявить или расширить собственную эрудицию, ни средством добиться тех или иных частных уступок. Дело шло о власти самого Рудольфа IV и ее пределах, о владении герцогской шапкой, а то и короной, в конечном же счете, возможно, — о жизни и смерти. Закономерно, что решающим аргументом в семейном споре тестя с зятем в конце концов стало оружие.

VI