Боги, гробницы, ученые

Согласно Гомеру, остров населяли пять различных народов. Геродот утверждает, что Минос не был греком, Фукидид же свидетельствует об обратном. Эванс, который главным образом занимался именно этим вопросом, склоняется к гипотезе об афро-ливийском происхождении критян. Эдуард Мейер, крупнейший знаток античной истории, пишет, что они, вероятно, пришли не из Малой Азии. Дёрпфельд, сотрудник Шлимана, выступил в 1932 году – ему к тому времени уже стукнуло восемьдесят – против Эванса, утверждая, что крито-микенское искусство зародилось в Финикии.

Где та нить Ариадны, которая поможет выбраться из этого лабиринта?

Такой спасительной нитью могла бы стать письменность. Из-за нее, собственно, Эванс и приехал в свое время на Крит. Уже в 1894 году он дал первое описание критских письмен. Ученый нашел бесчисленное множество идеографических надписей, а вблизи Кносса – около двух тысяч глиняных табличек со знаками линейного письма. И все же Ганс Йенсен в своем появившемся в 1935 году солидном труде «Письменность прошлого и настоящего» (1935) весьма трезво заключил, что «расшифровка критской письменности только начинается, и у нас нет пока еще никакой ясности в вопросе о том, что она собой представляла».

Столь же неясным, как происхождение народов, населявших Крит, и их письменности, предстает конец Критского царства. Смелых теорий здесь хоть отбавляй. Эванс выделял три отчетливые стадии разрушения: дважды дворец отстраивался заново, в третий раз от него остались одни развалины.

Если мы бросим ретроспективный взгляд на историю тех дней, то увидим кочующие орды пришельцев с севера, из дунайских стран, а возможно, и с юга России, которые вторгаются в пределы Греции, нападают на ее города, разрушают Микены и Тиринф. Это нашествие варварских племен все ширится и в конце концов приводит к гибели цивилизации.

Немного позже мы видим новые орды, на сей раз дорийцев. Они изгоняют ахейцев, но сами еще меньше тех способны принести какую-нибудь культуру. И если грабители-ахейцы обращали награбленное в свою собственность и удостоились упоминания в гомеровских песнях, то разбойники-дорийцы были способны лишь разрушать. И все-таки с их приходом начинается новая глава в истории Греции. Так обстояло дело по словам одних. А что говорят другие?

Эванс считал, что разрушение минойского дворца явилось следствием природного катаклизма. Классический пример – Помпеи. При раскопках Кносского дворца Эванс наткнулся на те же признаки внезапной и насильственной гибели и разрушения, что и д’Эльбёф и Венути у подножия Везувия: брошенные орудия труда, оставшиеся незавершенными ремесленные изделия и произведения искусства, внезапно прерванная домашняя работа. У него сложилась своя теория, которую ему удалось проверить на собственном опыте.

Двадцать шестого июня 1926 года, в 21 час 45 минут, Эванс, лежа в постели, читал книгу. Внезапно он ощутил сильный подземный толчок. Его кровать сдвинулась с места, стены дома дрожали. Кругом падали какие-то предметы, из опрокинувшегося ведра лилась вода. Земля сначала вздыхала и стонала, а потом взревела так, словно ожил легендарный Минотавр. Но толчок был непродолжителен, и, когда все успокоилось, Эванс соскочил с кровати и выбежал на улицу.

Он мчался к дворцу. Как оказалось, его реконструкции с честью выдержали экзамен: везде, где только было можно, он с самого начала употреблял стальные подпорки и балки. Однако во всех окрестных деревнях и в столице землетрясение произвело ужасные разрушения.

Таковы были личные впечатления Эванса, подкрепившие его гипотезу. Он исходил из того, что Крит – один из наиболее подверженных землетрясениям уголков Европы. Его гипотеза сводилась к тому, что лишь сильное и внезапное землетрясение, способное расколоть землю и поглотить все созданное человеком, лишь сильнейший подземный толчок могли настолько разрушить дворец Миноса, что на его месте не удалось уже построить ничего, кроме двух-трех жалких хижин.

Вот, собственно, и все об Эвансе. Некоторые не разделяют его воззрений. Будущее внесет ясность в этот вопрос. Несомненно одно: Эванс сумел замкнуть круг, смутные контуры которого фанатик Шлиман увидел в Микенах. Оба они – и Шлиман, и Эванс – были первооткрывателями. Теперь дело за исследователями: они должны найти нить Ариадны. Где зажжена лампа, при свете которой трудится будущий дешифровщик критской письменности? Лампа, которая способна осветить прошлое, более трех тысяч лет остававшееся в темноте?

Этим вопросом я в 1949 году и закончил главу. Но уже в середине 1950 года на него был получен первый ответ: Эрнст Зиттиг, профессор Тюбингенского университета, разрешил проблему, над которой 40 лет трудился финский ученый Сундвалл, а кроме него – немец Боссерт, итальянец Мериджи, чешский ученый Грозный (он расшифровал хеттские клинописные тексты из Богазкёя) и Алиса Кобер из Нью-Йорка, которая в 1948 году, разочаровавшись, объявила: «Не зная ни языка, ни письменности, эти надписи нельзя расшифровать».