Богини славянского мира

Изошел я Волгу матушку из конца в конец,Не нашел нигде отца с матерью,Отца с матерью, молодой жены,Лишь нашел я одну степь широкую,На широкой степи один зеленый сад,В зеленом саду три деревца:Первое дерево – кипарисово,Другой деревцо – сладка яблонька,Третье деревцо – зелена груша;Кипарис-то – родной батюшко,Сладка яблонька – родна матушка,Зелена груша – молода жена⁴³⁵.

Данный зеленый сад, в который в песне превратилась вся семья молодца, разительно напоминает известное описание представлений русов о рае как о зеленом саде, записанное ибн-Фадланом. Пока умершего руса приготавливали для сожжения в ладье, его спутники выбрали из числа его наложниц ту, которая захотела умереть с ним. «Когда настало среднее время между полуднем и закатом, в пятницу, повели они девушку к чему-то, сделанному ими наподобие карниза у дверей, она поставила ноги на руки мужчин, поднялась на этот карниз, сказала что-то на своем языке и была спущена. Затем подняли ее вторично, она сделала то же самое, что и в первый раз, и ее спустили; подняли ее в третий раз и она делала как в первые два раза. (…) Я же спросил толмача об ее действии, и он мне ответил: в первый раз она сказала: «вот вижу отца моего и мать мою!», во второй раз: «вот вижу всех умерших родственников сидящими!», в третий раз сказала она: «вот вижу моего господина сидящим в раю (собственно: в саду), а рай прекрасен, зелен; с ним находятся взрослые мужчины и мальчики, он зовет меня, посему ведите меня к нему». Ее повели к судну…»⁴³⁶ Хоть ибн-Фадлан описывал виденную им лично церемонию в Х в., а приведенную выше песню записали практически в наше время, тем не менее песня отражает более архаичные представления, когда умершие становятся деревьями, а не сидят среди деревьев в антропоморфном облике, как объяснили арабскому путешественнику. Причина подобного несоответствия кроется в том, что ибн-Фадлан видел погребальный обряд русов уже после патриархальной революции, когда для избежания опасностей, подстерегавших покойного в лоне матери-Земли, был введен ритуал трупосожжения, благодаря которому душа умершего возносилась на небо, где и пребывала в антропоморфном облике, а песня, хоть и была записана почти на тысячу лет позже, сохранила гораздо более древние матриархальные представления, согласно которым умершего хоронили в Землю, откуда он прорастал растением. Тем не менее отголоски прежних представлений сохранялись у русов и после патриархальной революции. Они выражались не только в том, что загробный мир представлялся в виде зеленого сада, но также и в том, что, несмотря на трупосожжение, на кургане умершего водрузили древесный столб. Ибн-Фадлан так завершает описание виденной им церемонии погребения у русов: «И подлинно, не прошло и часа как судно, дрова, умерший мужчина и девушка совершенно превратились в пепел. Потом построили они на месте (стоянки) судна, когда его вытащили из реки, что-то подобное круглому холму, вставили в середину большое дерево халандж (бук или березу. – М.С.), написали на нем имя (умершего) человека и имя русского царя и удалились»⁴³⁷. Как видим, теперь дерево на могиле не олицетворяет проросшую из недр Земли душу умершего, а используется лишь в качестве материала для написания имени умершего и его правителя, т. е. средства увековечения памяти о нем, однако сам факт установки дерева на могиле, хотя бы с такой целью, свидетельствует о сохранении пережитков матриархальных представлений, оттесненных на задний план новой церемонией трупосожжения. Следует отметить, что и описанные ибн-Фадланом представления также сохранились в отечественном фольклоре. Так, согласно представлениям крестьян Русского Севера, рай – это вечно зеленый сад, который находится на небе⁴³⁸. Даже когда под влиянием христианства исчез сам обряд трупосожжения, в некоторых регионах в пережиточном виде продолжали сохраняться отзвуки идеи о связи умершего с деревом. Так, например, во время похорон у живущих на Нижней Печере русских в гроб клали березовые листья, что совершенно справедливо связывается современными исследователями с идеей «древа жизни»⁴³⁹.