Большие надежды

– Это я не давала ей любви! – воскликнула мисс Хэвишем, в исступлении поворачиваясь ко мне. – Горячей любви, всегда отравленной ревностью, а когда я слышу от нее такие слова, то и жгучей болью! Пусть, пусть назовет меня безумной!

– Мне ли называть вас безумной? – сказала Эстелла. – Кто лучше меня знает, какие у вас ясные цели? Кто лучше меня знает, какая у вас твердая память?! Ведь это я, я сидела у этого очага, на скамеечке, которая и сейчас стоит подле вас, и слушала ваши уроки и смотрела вам в лицо, когда ваше лицо поражало меня и отпугивало!

– И все уже забыто! – простонала мисс Хэвишем. – Забыто!

– Нет, не забыто, – возразила Эстелла. – Не забыто, а бережно хранится у меня в памяти. Разве бывало когда-нибудь, чтобы я пошла против вашей указки? Чтобы осталась глуха к вашим урокам? Чтобы допустила сюда, – она коснулась рукою груди, – запрещенное вами чувство? Будьте же ко мне справедливы.

– Так горда, так горда! – простонала мисс Хэвишем, обеими руками откидывая свои седые волосы.

– Кто учил меня быть гордой? – отозвалась Эстелла. – Кто хвалил меня, когда я знала урок?

– Так бессердечна! – простонала мисс Хэвишем, сопровождая свои слова все тем же движением.

– Кто учил меня быть бессердечной? – отозвалась Эстелла. – Кто хвалил меня, когда я знала урок?

– Но ты горда и бессердечна со мной! – Мисс Хэвишем выкрикнула это слово, простирая к ней руки. – Эстелла, Эстелла, Эстелла, ты горда и бессердечна со мной!

Эстелла взглянула на нее с каким-то спокойным удивлением, но не сдвинулась с места; через минуту она уже опять смотрела в огонь.

– Одного я не могу понять, – сказала она, помолчав и обращая взгляд на мисс Хэвишем, – почему вы ведете себя так неразумно, когда я приезжаю к вам после месяца разлуки. Я не забыла ни вашего горя, ни причины его. Я свято следовала вашим наставлениям. Я ни разу не проявила слабости, в которой могла бы себя упрекнуть.

– Так, значит, отвечать мне любовью на любовь было бы слабостью? – воскликнула мисс Хэвишем. – Впрочем, да, конечно, она назвала бы это слабостью.

– Мне кажется, – снова помолчав, задумчиво произнесла Эстелла, – я начинаю понимать, как это случилось. Если бы вы взрастили свою приемную дочь в этих темных комнатах и скрыли от нее самое существование дневного света (при котором она никогда не видела вашего лица) и если бы после этого вам почему-нибудь захотелось, чтобы она сразу постигла, что такое дневной свет, а она бы не могла, – это вас разочаровало бы и рассердило?

Мисс Хэвишем не ответила – она сжала руками виски и с тихим стоном раскачивалась в своем кресле.

– Или еще так, – продолжала Эстелла, – это будет яснее: если бы вы с младенческих лет внушали ей, что дневной свет существует, но создан ей на страх и на погибель и она должна бежать его, потому что он сгубил вас и может сгубить ее, и если бы после этого вам почему-нибудь захотелось, чтобы она приняла дневной свет как должное, а она бы не могла, – это вас разочаровало бы и рассердило?

Мисс Хэвишем слушала (или мне так казалось – лица ее я не видел), но опять ничего не ответила.

– Вот потому, – закончила Эстелла, – и нельзя от меня требовать невозможного. Это не моя заслуга и не мой грех, такой меня сделали – такая я есть.

Не знаю, когда и как мисс Хэвишем очутилась на полу среди своих подвенечных лохмотьев. Я воспользовался этой минутой и, знаком попросив Эстеллу пожалеть несчастную, вышел из комнаты – мне уже давно было здесь невмоготу. Когда я обернулся в дверях, Эстелла все так же неподвижно стояла у огромного камина. Седые волосы мисс Хэвишем рассыпались по полу, смешавшись со свадебным тряпьем, и смотреть на нее было противно и жалко.

С тяжелым сердцем я вышел из дома и больше часа бродил при свете звезд во дворе, вокруг пивоварни и по запущенным дорожкам сада. Когда я наконец собрался с духом, чтобы вернуться в комнату, Эстелла, сидя у ног мисс Хэвишем, зашивала одно из тех старых платьев, что уже почти распались на части, – впоследствии я нередко вспоминал их, глядя на выцветшие обрывки хоругвей, которыми увешаны стены соборов. Позже мы с Эстеллой поиграли, как бывало, в карты – только теперь мы играли искусно, в модные французские игры, – и так скоротали вечер, и я ушел спать.