Большие надежды

Я рассказываю об этом в шутливом тоне, но мне было не до шуток. Не могу выразить, какую боль я испытывал при мысли, что Эстелла дарит своей благосклонностью презренного, грубого, надутого тупицу, хуже которого и не сыскать. Почему же мне так невыносимо было думать, что она снизошла до этого животного? По сей день я объясняю это тем, что моя любовь горела чистым огнем великодушия и самоотречения. Конечно, я бы стал ревновать Эстеллу к кому угодно, но, если бы она благоволила к человеку более достойному, мои мучения не были бы так жестоки и так горьки.

Вскоре я убедился – это было нетрудно, – что Драмл за ней ухаживает и что она это терпит. Прошло еще немного времени, и он уже не отставал от нее, так что мы сталкивались чуть ли не каждодневно. Он преследовал ее с тупым упрямством, а Эстелла искусно его подзадоривала: она бывала с ним то ласкова, то холодна, то чуть ли не льстила ему, то открыто над ним издевалась, то встречала его как доброго знакомого, то словно забывала, кто он такой.

Но Паук, как назвал его мистер Джеггерс, привык не спеша подстерегать свою добычу и обладал терпением, присущим его племени. Кроме того, он слепо верил в силу своих денег и своей родословной, что нередко выручало его, заменяя ему ясное сознание цели и твердую волю. Таким образом, упорно сторожа Эстеллу, Паук одним своим упорством отваживал многих яркокрылых мотыльков и нередко ткал нить и спускался с потолка как раз в нужную минуту.

На одном балу в городском собрании Ричмонда (в то время такие балы повсюду были в моде), где Эстелла затмила всех других красавиц, этот нескладный Драмл так липнул к ней и она так благосклонно терпела его ухаживания, что я решил с нею поговорить. Я выбрал время, когда она сидела в сторонке, среди жардиньерок с цветами, дожидаясь миссис Брэндли, чтобы вместе ехать домой. Я, разумеется, был тут же, так как сопровождал их почти повсюду.

– Вы утомились, Эстелла?

– Немножко, Пип.

– Оно и понятно.

– Но очень некстати: мне еще нужно сегодня написать письмо в Сатис-Хаус.

– Доложить о последней победе? Ах, нестоящая это победа, Эстелла!

– Что вы хотите сказать? Я ничего такого не заметила.

– Эстелла, – сказал я, – вы только посмотрите на этого человека вон там, в углу, который все время глядит на нас.

– Зачем мне смотреть на него? – возразила Эстелла, поворачиваясь ко мне. – Разве этот человек вон там, в углу, как вам угодно было выразиться, чем-нибудь интересен?

– Это самое и я хотел у вас спросить, – сказал я. – Ведь он кружил около вас весь вечер.

– Около горящей свечи кружат и бабочки, и всякие противные букашки, – сказала Эстелла, бросив взгляд в его сторону. – Может ли свеча этому помешать?

– Нет, – ответил я, – но Эстелла ведь может?

Она помолчала с минуту, потом засмеялась.

– Не знаю, право. Пожалуй, что может. Думайте как хотите.

– Но, Эстелла, выслушайте меня. Я глубоко страдаю оттого, что вы поощряете такого презренного человека, как Драмл. Вы же знаете, что все решительно его презирают.

– Ну и что же?

– Вы знаете, что внутренне он так же мало привлекателен, как и внешне. Неинтересный, вздорный, угрюмый, глупый человек.

– Ну и что же?

– Вы знаете, что ему нечем похвастаться, кроме как богатством да какими-то слабоумными предками; ведь знаете, да?

– Ну и что же? – сказала она еще раз, и с каждым разом ее чудесные глаза раскрывались все шире.

Чтобы как-нибудь перешагнуть через это ее словечко, я подхватил его и с жаром повторил:

– Ну и что же? А то, что я от этого страдаю.

Если бы я мог поверить, что она поощряет Драмла с тайной целью причинить страдания мне, – мне! – на душе у меня сразу бы полегчало; но она, как всегда, просто забывала о моем существовании, так что об этом не могло быть и речи.

– Пип, – сказала Эстелла, окинув взглядом комнату, – не болтайте глупостей о том, как это действует на вас. Может быть, это действует на других, может быть, мне того и нужно. Не стоит это обсуждать.

– Нет, стоит, – возразил я, – потому что я не вынесу, если люди станут говорить: «Она растрачивает свою красоту и обаяние на этого болвана, самого недостойного из всех».

– Я вполне могу это вынести, – сказала Эстелла.

– Ах, Эстелла, не будьте такой гордой, такой непреклонной!

– Теперь вы называете меня гордой и непреклонной, – сказала Эстелла, разводя руками, – а только что укоряли в том, что я снизошла до болвана.

– Ну, уж это вы не можете отрицать, – не выдержал я, – ведь только сегодня, у меня на глазах, вы дарили его такими взглядами и улыбками, какими никогда не дарили… меня.

– Неужели же вам хотелось бы, – сказала Эстелла, вдруг обратив на меня серьезный и пристальный, если не гневный, взгляд, – чтобы я ловила и обманывала вас?

– Значит, вы ловите и обманываете его, Эстелла?

– Да, его и многих других – всех, кроме вас. Вот идет миссис Брэндли. Больше я ничего не скажу.