Большие надежды

Мы теперь никогда не оставляли сестру без присмотра; но в воскресенье после обеда Джо с охотой взялся подежурить возле нее, и мы с Бидди пустились в путь. Дело было летом, погода стояла прекрасная. Когда мы миновали деревню, церковь и кладбище и, выйдя на болота, увидели паруса бегущих по реке кораблей, передо мной, как всегда, стали возникать повсюду призраки мисс Хэвишем и Эстеллы. Мы дошли до реки, сели на берегу, и тут, в тишине, которую еще больше подчеркивало мирное журчание воды у наших ног, я решил, что трудно было бы выбрать более подходящее время и место, чтобы посвятить Бидди в тайны моего сердца.

– Бидди, – сказал я, предварительно взяв с нее обет молчания, – мне очень хочется стать джентльменом.

– Ой, зачем это тебе? – удивилась она. – Я бы на твоем месте и не думала об этом.

– Бидди, – сказал я уже несколько строже, – у меня есть особые причины, почему я хочу стать джентльменом.

– Тебе виднее, Пип; но не кажется ли тебе, что так, как сейчас, для тебя лучше?

– Бидди! – воскликнул я с досадой. – Так, как сейчас, для меня совсем не хорошо. Мне противно и мое ремесло, и вся моя жизнь. Я ненавижу их с первого дня, как стал подмастерьем. Не говори глупостей.

– Разве я говорю глупости? – спокойно отозвалась Бидди, чуть вздернув брови. – Ну, прости, это я нечаянно. Мне ведь только хочется, чтобы тебе было хорошо и на душе спокойно.

– Так пойми раз навсегда, что мне не может быть хорошо, а будет очень плохо, просто ужасно – теперь поняла, Бидди? – если мне не удастся изменить свою жизнь.

– Это очень печально, – сказала Бидди, сокрушенно покачивая головой.

Я и сам часто думал о том, как это печально, и, утомленный нескончаемым спором, который вел с самим собой, чуть не расплакался от обиды и горя, когда Бидди выразила словами мою тайную мысль. Я сказал, что она совершенно права и, конечно, это никуда не годится, но поделать тут ничего нельзя.

– Если бы я мог втянуться в эту жизнь, – сказал я, пучками выдирая из земли короткую траву, подобно тому как некогда вырывал вместе с собственными волосами свои оскорбленные чувства и вколачивал их ногой в стену пивоварни, – если бы я мог втянуться в эту жизнь и любить кузницу хоть наполовину так, как любил ее в детстве, конечно, мне было бы гораздо легче. Тогда нам с тобой и с Джо нечего было бы и желать, а как кончился бы мой срок, Джо принял бы меня в товарищи, а там – кто знает? – я мог бы даже посвататься к тебе, и в одно прекрасное воскресенье мы сидели бы с тобой вот здесь, на берегу, совсем не так, как сейчас. Для тебя я ведь был бы достаточно хорош, а, Бидди?

Бидди вздохнула, глядя на скользящие по реке паруса, и ответила:

– Да, я не особенно разборчивая.

Это прозвучало не очень лестно, но я знал, что она не хотела меня обидеть.

– А вместо этого, – продолжал я, покусывая сорванные травинки, – смотри, какой я стал – беспокойный, недовольный. И ведь меня нисколько не огорчало бы, что я такой грубый и обыкновенный, если бы мне этого не сказали!

Бидди быстро повернулась ко мне и посмотрела на меня гораздо внимательнее, чем только что смотрела на проходящие корабли.

– Это неправда, и к тому же очень невежливо, – заметила она, снова устремляя взгляд на корабли. – Кто это тебе сказал?

Я смутился, потому что сгоряча не сообразил, куда может привести этот разговор. Однако отступать было поздно, и я ответил:

– Та красавица-девочка, что жила у мисс Хэвишем, а она красивее всех на свете, и я не могу ее забыть, и из-за нее я и хочу стать джентльменом. – Покончив с этим несуразным признанием, я принялся швырять выдранные пучки травы в реку, словно был не прочь и сам последовать за ними.

– Ты хочешь стать джентльменом, чтобы досадить ей или чтобы добиться ее? – помолчав, спокойно спросила Бидди.

– Не знаю, – ответил я хмуро.

– Потому что если ты хочешь ей досадить, – продолжала Бидди, – так, по-моему (хотя тебе, конечно, виднее), лучше и достойнее было бы не обращать на ее слова никакого внимания. А если ты хочешь добиться ее, так, по-моему (хотя тебе, конечно, виднее), она того не стоит.

Не это ли самое я твердил себе десятки раз? Не это ли было мне и сейчас яснее ясного? Но как мог я, жалкий, одураченный деревенский парнишка, избежать той удивительной непоследовательности, от которой не свободны и лучшие и умнейшие из мужчин?

– Все это может быть и так, – сказал я Бидди, – но я не могу ее забыть.

С этими словами я растянулся ничком на траве, вцепился обеими руками себе в волосы и хорошенько рванул их, отлично понимая, как безумна и нелепа бессмысленная мечта, владевшая моим сердцем, и готовый признать, что поделом было бы моей голове, если бы я приподнял ее за волосы и шмякнул о прибрежную гальку, – вот, мол, тебе за то, что досталась такому идиоту!