Большие надежды

Бидди была очень неглупая девушка, – она больше не старалась меня образумить. Своей рукою – а у нее была нежная рука, хоть и загрубевшая от работы, – она одну за другой вытащила мои руки из несчастной моей шевелюры. Потом ласково похлопала меня по плечу, и я поплакал немножко, уткнувшись лицом в рукав – точь-в-точь как тогда, во дворе пивоварни, – смутно чувствуя, что я жестоко обижен кем-то или, может быть, всеми.

– Чему я рада, – сказала Бидди, – так это тому, что гы мне доверился, Пип. И еще я рада, что ты знаешь, как смело можешь на меня положиться, – я твою тайну сохраню, не обману твоего доверия. Если бы твоя первая учительница (такая беспомощная, Пип, ей бы в ту пору только самой учиться!) могла и сейчас тебя учить, она, кажется, знает, какой урок задала бы тебе. Но это был бы трудный урок, а ты и так уже обогнал ее, значит, не стоит и говорить. – И, подарив меня тихим вздохом, Бидди поднялась и сказала совсем другим голосом, свежим и звонким: – Ну как, пройдемся еще немного или пора домой?

– Бидди! – воскликнул я и, вскочив на ноги, обнял ее и поцеловал. – Я всегда буду тебе все говорить.

– Пока не станешь джентльменом, – сказала Бидди.

– Ты же знаешь, что этого не будет, а значит – всегда. Положим, мне и не надо тебе ничего говорить, ты знаешь столько же, сколько я, – я уже сказал это тебе тогда вечером, помнишь?

– Да! – промолвила Бидди тихо, почти шепотом, следя глазами за белым парусом. А потом повторила тем же свежим, звонким голоском: – Пройдемся еще немного или пора домой?

Я решил, что мы пройдемся еще немного, и мы пошли, между тем как на смену летнему дню спустился летний вечер, и кругом было чудно-красиво. Мне уже начало казаться, что, может быть, гораздо правильнее и здоровее жить так, как я теперь живу, чем при свете свечей играть в дурачки в комнате с остановившимися часами и сносить презрение Эстеллы. Я подумал, как хорошо было бы выкинуть ее из головы заодно со всеми прочими моими воспоминаниями и бреднями и вложить всю душу в работу, успокоившись на том, что от добра добра не ищут. Я спрашивал себя, не очевидно ли, что, будь сейчас рядом со мной не Бидди, а Эстелла, она уж постаралась бы растравить и разобидеть меня. Я не мог не признать, что так оно, безусловно, и было бы, и я сказал себе: «Пип, какой же ты после этого дурак!»

Мы всласть наговорились во время этой прогулки, и ни на одно слово, сказанное Бидди, я не мог бы возразить. Бидди никогда не язвила, не капризничала, не менялась со дня на день; терзать меня ей было бы только тяжело, а отнюдь не приятно; она охотнее причинила бы боль себе, нежели мне. Так почему же, почему я не мог решительно предпочесть ее Эстелле?

– Ах, Бидди, – сказал я, когда мы у же возвращались домой, – хорошо бы ты могла меня излечить!

– Хорошо бы! – сказала Бидди.

– Вот если бы мне удалось в тебя влюбиться… ничего, что я говорю так откровенно? Ведь мы с тобой старые друзья.

– Ну конечно, ничего, – сказала Бидди. – Ты обо мне не беспокойся.

– Если бы только мне это удалось, все было бы хорошо.

– Но как раз это тебе не удастся, – сказала Бидди.

В тот вечер это представлялось мне не столь невероятным, как могло бы показаться, скажем, накануне. Я пробормотал, что не вполне уверен. Но Бидди сказала, что она-то уверена, и тон ее не допускал возражений. В глубине души я и сам так считал, но ее убежденность все же резнула меня.

Не доходя до кладбища, мы спустились с дамбы и задержались у шлюза, где нужно было перелезать через изгородь. И вдруг не то из-за шлюза, не то из камышей, не то из тины (что вполне соответствовало бы его болотной натуре) перед нами появился старый Орлик.

– Здорово! – буркнул он. – Куда это вы так дружно направляетесь?

– Куда бы нам еще направляться, как не домой?

– Ну так я провожу вас, шут меня покорябай, – сказал он.

Призывать на себя эту кару вошло у него в привычку. Сколько я понимаю, он не вкладывал в слово «покорябать» никакого значения, а видел в нем, так же как в своем выдуманном имени, лишь какое-то оскорбление, какую-то туманную, но свирепую угрозу. В детстве мне представлялось, что, вздумай он покорябать меня, он бы сделал это острым, ржавым крючком.

Бидди, которая вовсе не жаждала его общества, шепнула мне: «Не надо, чтобы он с нами шел, я его не люблю». Так как я и сам его не любил, я взял на себя смелость сказать, что мы очень ему благодарны, но в провожатых не нуждаемся. В ответ на это он разразился хохотом и отстал от нас, но потом побрел следом за нами, на некотором расстоянии.

Мне стало любопытно, не подозревает ли его Бидди в причастности к бесчеловечному нападению на мою сестру, о котором та была бессильна что-либо рассказать, и я спросил, почему она его не любит.

– Почему? – Она оглянулась через плечо на медленно бредущую за нами фигуру. – Потому что мне кажется… мне кажется, я ему нравлюсь.

– Он тебе это когда-нибудь говорил? – спросил я возмущенно.

– Нет, – сказала Бидди, снова оглядываясь через плечо, – он никогда этого не говорил; но он так и егозит передо мной, чуть только попадется мне на глаза.