Большие надежды (без указания переводчика)

Ея красивое платье до-сихъ-поръ тащилось по землѣ. Она теперь подняла его одной рукой, а другою легко оперлась на мое плечо. Мы еще два или три раза обошли вокругъ заросшаго сада и онъ мнѣ показался весь въ цвѣту. Будь зеленыя и желтыя травки въ трещинахъ старой стѣны самыми рѣдкими цвѣтами, онѣ не могли бы имѣть болѣе прелести въ моихъ воспоминаніяхъ.

Между нами не было несообразности въ лѣтахъ, которая могла бы служить намъ преградою. Мы были почти ровесники. Но неприступный видъ, придаваемый ей красотою и обращеніемъ, отравлялъ мое блаженство, несмотря на внутреннее убѣжденіе, что наша покровительница предназначала насъ другъ другу. Наконецъ, мы воротились домой и тамъ я узналъ съ удивленіемъ, что мой опекунъ приходилъ повидаться съ миссъ Гавишамъ по одному дѣлу и возвратится къ обѣду. Въ комнатѣ, гдѣ стоялъ покрытый гнилью столъ, были зажжены старые канделябры и миссъ Гавишамъ сидѣла въ своемъ креслѣ, ожидая меня.

Когда мы стали описывать старинные круги около развалинъ свадебнаго пирога, мнѣ показалось, что вслѣдъ за кресломъ я уходилъ въ прошедшее. Но въ этой мрачной комнатѣ, рядомъ съ этимъ трупомъ, будто возставшимъ изъ гроба, Эстелла казалась еще прекраснѣе и плѣнительнѣе, и я былъ очарованъ сильнѣе, чѣмъ когда-нибудь.

Приближалось обѣденное время и Эстелла оставила насъ, чтобъ приготовиться къ столу. Мы остановились у средины длиннаго стола и миссъ Гавишамъ, протянувъ свою сухую руку, положила ее на пожелтѣвшую скатерть. Эстелла оглянулась на порогѣ комнаты и взглянула назадъ черезъ плечо; миссъ Гавишамъ послала ей рукою поцалуй съ такимъ страстнымъ взглядомъ, что онъ невольно привелъ меня въ ужасъ.

Когда Эстелла вышла и мы остались вдвоемъ, она обратилась ко мнѣ и спросила шопотомъ:

— Что, она хороша, стройна, граціозна? Нравится она тебѣ?

— Она должна нравиться всякому, кто ее знаетъ, миссъ Гавишамъ.

Обхвативъ одной рукой мою шею, она, сила въ креслѣ, пригнула мою голову въ своей.

— Люби, люби ее! Какъ она съ тобой обращается?

Прежде, нежели я успѣлъ отвѣтить (если только я могъ отвѣтить что-нибудь на такой трудный вопросъ) она повторила:

— Люби, люби ее! Если она станетъ отличать тебя — люби ее. Если она будетъ оскорблять тебя — люби ее. Если она будетъ раздирать твое сердце на части, и чѣмъ старше ты станешь, чѣмъ глубже будутъ раны — все жь люби, люби ее!

Я никогда не слыхивалъ словъ, произнесенныхъ съ такимъ жаромъ. Я чувствовалъ, какъ мускулы ея сухой руки, обхватившей мою шею, наливались кровью отъ о владѣвшаго ею волненія.

— Слушай, Пипъ! Я приняла ее къ себѣ, чтобъ ее любили. Я выростила и воспитала ее, чтобъ ее любили. Я довела ее до того, что она теперь, все затѣмъ, чтобъ ее любили — люби ее!

Она повторяла послѣднее слово довольно-часто, такъ что нельзя было смѣшать его съ какимъ-нибудь другимъ; но если бы это слово, вмѣсто любви, выражало ненависть, отчаянье, мщеніе, проклятіе, она не могла бы произнести его болѣе страшнымъ голосомъ.

— Я скажу тебѣ, продолжала она тѣмъ же отрывистымъ, страшнымъ шопотомъ:- что такое истинная любовь: это слѣпая, безотчетная преданность, самоуниженіе, это совершенная покорность, вѣра и надежда, вопреки самому себѣ, это, наконецъ, полная отдача души и сердца любимому человѣку — что сдѣлала я!

Дойдя до этого, она испустила дикій крикъ; я обхватилъ ее за талію, потому-что она встала съ кресла и бросилась впередъ, какъ-будто желая ударяться объ стѣну и пасть мертвою.

Все это произошло въ одно мгновеніе. Усадивъ ее въ кресло, я почувствовалъ знакомый мнѣ запахъ душистаго мыла и, оглянувшись, увидѣлъ въ комнатѣ своего опекуна.

Я, кажется, не говорилъ еще, что онъ постоянно носилъ шелковой носовой платокъ внушающихъ размѣровъ, который игралъ большую роль въ его ремеслѣ. Я видалъ, какъ онъ смущалъ кліента или свидѣтеля тѣмъ, что торжественно развертывалъ свой платокъ, какъ бы собираясь немедленно высморкаться, но потомъ останавливался, зная, что не успѣетъ это сдѣлать, прежде нежели кліентъ или свидѣтель проговорится. Когда я увидѣлъ его въ комнатѣ, онъ держалъ свой знаменательный платокъ въ обѣихъ рукахъ и глядѣлъ на насъ. Встрѣтивъ мой взглядъ, онъ ясно высказалъ тѣмъ, что остался на нѣсколько минутъ молча въ этой же позѣ: «Не-уже-ли? Странно!» и затѣмъ, съ необыкновеннымъ успѣхомъ, обратилъ свой платокъ къ настоящему его назначенію.

Миссъ Гавишамъ примѣтила его въ одно время со мной; она, какъ и всѣ вообще, боялась его. Она сдѣлала сильную попытку оправиться и пробормотала, что онъ аккуратенъ, какъ всегда.

— Аккуратенъ какъ всегда, повторилъ онъ, подходя къ намъ ближе. — Какъ ваше здоровье, Пипъ? Хотите, чтобъ я прокатилъ васъ кругомъ комнаты, миссъ Гавишамъ? Итакъ вы здѣсь, Пипъ?

Я сказалъ ему, что миссъ Гавишамъ желала, чтобъ я пріѣхалъ повидаться съ Эстеллой. На это онъ замѣтилъ:

— Да, очень красивая дѣвушка!

Потомъ, онъ одною рукою сталъ толкать передъ собою кресло съ миссъ Гавишамъ, а другую опустилъ въ карманъ панталонъ, какъ-будто карманъ этотъ былъ наполненъ тайнами и онъ хотѣлъ ихъ удержать.