Большие надежды (без указания переводчика)

Грустно пошелъ я спать въ тотъ вечеръ, грустно думалъ объ Эстеллѣ, и грустно снилось мнѣ, что всѣ надежды мои рушились, что я принужденъ отдать свою руку Гербертовой Кларѣ, или играть роль Гамлета передъ тѣнью миссъ Гавишамъ.

XXXII

Въ одно прекрасное утро, когда я сидѣлъ за книгами съ мистеромъ Покетомъ, мнѣ принесли съ почты письмо; одного адреса было достаточно, чтобъ совершенно взволновать меня; почеркъ былъ незнакомый, но я догадывался чья это рука. Письмо не начиналось никакимъ обращеніемъ, въ родѣ «любезный мистеръ Пипъ», или «любезный Пипъ», или «любезный сэръ»; содержаніе его было слѣдующее:

«Я пріѣзжаю въ Лондонъ послѣ завтра, съ двѣнадцати-часовымъ дилижансомъ. Кажется, было рѣшено, что вы меня встрѣтите? Во всякомъ случаѣ, миссъ Гавишамъ такъ говоритъ, и я пишу, по ея порученію. Она вамъ кланяется. Вамъ преданная, Эстелла».

Будь только назначаемый въ письмѣ срокъ не такъ коротокъ, я навѣрно заказалъ бы себѣ нѣсколько паръ новаго платья собственно на этотъ случай; но такъ-какъ шить его было не время, то мнѣ поневолѣ пришлось довольствоваться тѣмъ, что у меня было. Аппетитъ у меня пропалъ съ той же минуты, и я не зналъ покоя до-тѣхъ-поръ, пока не пришелъ, наконецъ, назначенный день. Не то, чтобъ онъ возвратилъ мнѣ спокойствіе, напротивъ, я находился въ большемъ волненіи, чѣмѣ когда, и началъ расхаживать передъ конторою дилижансовъ въ Вудъ-Стритѣ, прежде чѣмъ почтовая карета тронулась отъ гостиницы Синяго Вепря въ нашемъ городкѣ. Хотя я очень-хорошо зналъ это и тогда, однако, для пущей вѣрности, я ни разу не выпускалъ изъ виду конторы болѣе, чѣмъ на пять минуть; въ такомъ-то безсмысленномъ занятіи и настроеніи, я провелъ первые полчаса своего четырехъ или пяти часоваго дежурства, какъ вдругъ набѣжалъ на меня мистеръ Уемикъ.

— Э! мистеръ Пипъ, воскликнулъ онъ:- какъ вы поживаете. Я не зналъ за вами такой прыти.

Я объяснилъ ему, что ожидаю одну особу, которая должна пріѣхать въ дилижансѣ, и освѣдомился о его замкѣ и престарѣломъ родителѣ.

— Оба процвѣтаютъ, благодарствуйте, отвѣчалъ онъ: — особенно старикъ. Онъ поживаетъ, какъ нельзя лучше. Ему скоро минетъ восемьдесятъ два года, и я намѣренъ дать поэтому случаю восемьдесятъ два выстрѣла, лишь бы сосѣди не стали жаловаться и орудіе мое выдержало такое давленіе. Впрочемъ, это не лондонскій разговоръ. Какъ вы думаете, куда я иду?

— Въ контору, сказалъ я, такъ-какъ онъ шелъ по тому направленію.

— Почти-что туда, возразилъ Уемикъ:- я иду въ Ньюгэтъ. У насъ теперь на рукахъ дѣло о покражѣ, учиненной у одного банкира. Я только-что осматривалъ мѣсто преступленія, а теперь иду переговорить все о чемъ съ кліентомъ.

— А воръ — вашъ кліентъ? спросилъ я.

— Сохрани Богъ, нѣтъ, воскликнулъ Уемикъ, — Но его обвиняютъ. Такъ же точно могли бы обвинить и меня, или васъ. Понимаете, и насъ могли бы обвинить точно такъ же.

— Только ни одинъ изъ насъ обоихъ не виноватъ, замѣтилъ я.

— Такъ, такъ, сказалъ Уемикъ, дотрогиваясь до меня пальцемъ:- вы, я вижу, тонкая штука, мистеръ Пипъ! Не хотите ли заглянуть въ Ньюгэтъ, со мною? Если у васъ есть свободное время.

У меня столько было свободнаго времени впереди, что предложеніе его показалось мнѣ очень-заманчивымъ, несмотря на прежнюю мой рѣшимость не выпускать изъ виду конторы дилижансовъ болѣе, чѣмъ на пять минутъ. Пробормотавъ, что я пойду, справлюсь, я вошелъ въ контору и, съ величайшей точностью, распросилъ у почтальйона, къ немалому его неудовольствію, когда можетъ придти нашъ дилижансъ при наибольшей быстротѣ — хотя я самъ зналъ это не хуже его самого. Потомъ, я воротился въ мистеру Уемику, взглянувъ на часы и, притворившись очень-удивленнымъ, я согласился на его приглашеніе.

Черезъ нѣсколько минутъ, мы пришли въ Ньюгэтъ, и проникли въ эту мрачную тюрьму черезъ входъ, украшенный цѣпями, висѣвшими на стѣнахъ между правилами для посѣтителей. Въ то время тюрьмы находились еще въ весьма-запущенномъ состояніи и далеко еще было время неумѣренной реакціи, необходимаго послѣдствія порочной терпимости народа, и самаго тяжкаго и продолжительнаго за нее воздаянія, словомъ, тогда преступниковъ еще не кормили лучше, чѣмъ солдатъ, уже не говоря о нищихъ. Когда мы вошли, разнощикъ съ пивомъ обходилъ дворъ и заключенные покупали у него пиво изъ-за рѣшетки и разговаривали съ друзьями, пришедшими ихъ навѣстить; вообще, зрѣлище было грустное, мрачное и безобразное.

Меня поразила мысль, что Уемикъ расхаживалъ между преступниками, совершенно какъ садовникъ между своими растеніями. Мысль эта пришла мнѣ въ голову, когда онѣ вдругъ словно замѣтилъ новый ростокъ, взошедшій въ ту ночь и воскликнулъ:

— Какъ, капитанъ Томъ! Вы ли это? Въ-самомъ-дѣлѣ! а потомъ обратился къ другому:- Не черный ли это Биль за холодцомъ? Я не видалъ васъ вотъ ужь второй мѣсяцъ, какъ вы себѣ поживаете?