Большие надежды (без указания переводчика)

Еслибъ насъ не связывала теплая любовь, то право, я думаю, мы положительно каждое утро ненавидѣли бы другъ друга. Я не могъ видѣть нашихъ комнатъ въ эти минуты раскаянія, а грумъ мой становился мнѣ совершенно противнымъ. Онъ казался мнѣ въ это время болѣе дороже, чѣмъ во всѣ остальныя сутки безполезнымъ предметомъ роскоши. Чѣмъ болѣе мы дѣлали долговъ, тѣмъ горьче становился намъ утренній кофе. Однажды, когда во время его принесли мнѣ письмо, грозившее судебнымъ искомъ, я до того разгорячился, что схватилъ за шиворотъ грума за его замѣчаніе о необходимости вести намъ счеты, и такъ тряхнулъ его, что онъ очутился на воздухѣ,

Иногда я говаривалъ Герберту, какъ будто что новое:

— Милый Гербертъ, наши дѣла очень-плохи.

— Милый Гендель, обыкновенно отвѣчалъ онъ:- я только что хотѣлъ тоже сказать, вотъ странное совпаденіе.

— Ну такъ, Гербертъ, замѣчалъ я: — разсмотримъ наши дѣла.

Мы всегда чувствовали какое-то удовольствіе рѣшиться на такое занятіе. Я полагалъ, что это было дѣло, что это значило мужественно встрѣчать опасность. Я увѣренъ, что Гербертъ раздѣлялъ мое мнѣніе.

Тогда, мы приказывали въ обѣду какое-нибудь особенное кушанье и вино, чтобъ подкрѣпиться на такое важное занятіе. Послѣ обѣда мы притаскивали кучу перьевъ, бумаги и порядочное количество чернилъ. Одно зрѣлище изобилія этихъ припасовъ было очень-утѣшительно.

Потомъ я обыкновенно бралъ листокъ бумаги и надписывалъ наверху очень-аккуратно заголовокъ: „Счетъ долговъ Пипа“ и прибавлялъ „гостинница Барнарда“ и число. Гербертъ такъ же бралъ листокъ бумаги и съ тѣми же формальностями ставилъ заголовокъ: „Счетъ долговъ Герберта“.

Каждый изъ насъ тогда обращался къ кучкѣ записокъ и бумажекъ, долго валявшихся, и въ ящикахъ, и карманахъ, и за зеркалами; многіе изъ нихъ были изгажены, и даже частью сожжены отъ употребленія ихъ на засвѣчиваніе свѣчей. Скрипъ нашихъ перьевъ имѣлъ очень-успокоительное дѣйствіе, такъ что я не могъ понять разницы между этимъ назидательнымъ занятіемъ и дѣйствительною уплатою долга, Но своему добродѣтельному характеру эти оба дѣла казались мнѣ равносильны. Когда мы нѣсколько времени прилежно занимались, я прерывалъ молчаніе, спрашивая Герберта, какъ идетъ его дѣло? Гербертъ, почесывая голову, обыкновенно отвѣчалъ: „цифры-то ростутъ, Гендель, честное слово, ростутъ“.

— Не унывай, Гербертъ, отвѣчалъ я, усердно водя перомъ: — Разбери хорошенько свои дѣла. Смотри прямо въ глаза опасности!..

— Я бы радъ, но цифры сами очень-сердито смотрятъ на меня.

Но моя рѣшительность имѣла свое вліяніе, и Гербертъ опять принимался за работу. Черезъ нѣсколько времени, онъ снова бросать дѣло, отговариваясь, что у него не достаетъ счета Кобба, Лобба, Нобба, или тамъ кого другаго.

— Такъ поставь круглымъ числомъ, Гербертъ.

— Какой ты молодецъ на выдумки! отвѣчалъ мой другъ въ восхищеніи:- дѣйствительно, у тебя великолѣпныя способности къ дѣламъ.

Я былъ того же мнѣнія. Въ подобныхъ обстоятельствахъ я считалъ себя дѣловымъ человѣкомъ — дѣятельнымъ, рѣшительнымъ, хладнокровнымъ. Когда я всѣ свои долги списывалъ съ отдѣльныхъ бумажекъ на общій листъ, я сравнивалъ ихъ и отмѣчалъ черточкой: при каждой черточкѣ мною овладѣвало какое-то великолѣпное чувство довольства самимъ собою. Когда уже мнѣ не оставалось болѣе ничего отмѣчать, я свертывалъ въ одинаковую форму всѣ записки и счеты, надписывалъ на задней сторонѣ ихъ содержаніе, и связывалъ, въ симметрическія пачки. Потомъ тоже дѣлалъ и для Герберта, который скромно замѣчалъ, что онъ не имѣлъ моего административнаго генія. Покончивъ это занятіе, я чувствовалъ, что устроилъ и его дѣла.

Мои способности къ дѣламъ выразились еще въ другой важной мѣрѣ, которую я называлъ „оставлять поле“. Напримѣръ: положимъ, долги Герберта составляли сто шестьдесятъ четыре фунта и четыре съ половиною пенса, тогда я говорилъ: „оставь поле и пиши круглымъ числомъ двѣсти фунтовъ!“ Или, положимъ, мои долги были въ четверо болѣе его долговъ, а оставлялъ поле и ставилъ круглымъ числомъ семьсотъ фунтовъ. Я очень, уважалъ разумность этого поля, но долженъ теперь признаться, что это было очень-разорительное самообольщеніе. Мы всегда дѣлали новое долги и наполняли оставленное поле и часто даже, полагаясь на чувство свободы и состоятельности, перебирали и начинали другое поле.

Но, послѣ такой ревизіи нашихъ дѣлъ нами овладѣвало чудное спокойствіе, и я убѣждался все болѣе-и-болѣе въ моихъ рѣдкихъ способностяхъ. Довольный своими трудами, методою и комплиментами Герберта, я долго съ удовольствіемъ сиживалъ между моими и Гербертовыми пачьками счетовъ. Въ эти минуты я скорѣе чувствовалъ себя цѣлымъ банкомъ, нежели частнымъ лицомъ.

Во время этихъ важныхъ занятій мы обыкновенно запирали двери, чтобъ насъ не безпокоили. Однажды, только что я началъ ощущать успокоительное дѣйствіе „поля“, какъ вдругъ, какое-то письмо упало къ вамъ въ комнату чрезъ отверзтіе въ двери. „Это письмо тебѣ, Гендель,“ сказалъ Гербертъ, вставая и передавая мнѣ его, „надѣюсь, ничего не случилось худаго“ прибавилъ онъ, указывая на черную кайму и печать.