Большие надежды (без указания переводчика)

— Конечно, это не настоящее его имя, Гербертъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, это я ему далъ такую кличку. Его зовутъ мистеръ Барлэ. Но какое счастье, что сынъ такого отца и матери, каковы мои, влюбился въ дѣвушку, которая не будетъ докучать ни себѣ, ни другимъ, своимъ родствомъ.

Гербертъ ужь и прежде разсказывалъ мнѣ и теперь снова повторилъ, что онъ въ первый разъ познакомился съ миссъ Кларою Барлэ, тогда она была еще въ школѣ въ Гаммерсмиѳѣ, и что, когда она была отозвана оттуда, чтобъ ухаживать за больнымъ отцемъ, они оба открылись въ своей любви доброй мистрисъ Уимпель, которая съ-тѣхъ-поръ поощряла и сдерживала ихъ чувства съ необыкновенною добротою и умѣньемъ. Понятно, что ничего въ этомъ родѣ не могло быть открыто старому Барлэ, психологическія понятія котораго не простирались далѣе подагры, рома и судовъ.

Покуда мы разговаривали въ полголоса и потолочныя балки дрожали отъ постояннаго ворчанья стараго Барлэ, дверь потихоньку отворялась и въ комнату вошла хорошенькая дѣвушка, лѣтъ двадцати или около того, съ мягкими черными глазами и добродушнымъ выраженіемъ; она несла корзинку, которую Гербертъ поспѣшилъ взять у нея изъ рукъ и, подведя ее ко мнѣ, совершенно-раскраснѣвшуюся, представилъ просто, какъ «Клару». Она дѣйствительно была прелестная дѣвушка и могла бы показаться плѣнною красавицею сказокъ, которую поработилъ этотъ жестокій огръ, старый Барлэ.

— Только взгляни сюда, сказалъ съ нѣжною и сострадательною улыбкою Гербертъ, указывая мнѣ на корзинку:- это весь ужинъ бѣдной Клары, въ томъ видѣ, какъ онъ выдается ей каждый вечеръ. Вотъ ея порція хлѣба, вотъ, ломоть сыра, а вотъ ромъ, который я всегда выпивываю. А это, вотъ, завтрашній завтракъ мистера Барлэ, выданный съ вечера, чтобъ его завтра приготовили. Двѣ бараньи котлетки, три картофелины, нѣсколько раздавленныхъ горошинокъ, немного муки, два унца масла, щепотка соли и куча чернаго перца. Все это варится вмѣстѣ и принимается внутрь въ горячемъ видѣ. Должно быть прекрасное лекарство отъ подагры.

Было что-то особенно-привлекательное въ этой покорности судьбѣ, которая выражалась во взглядахъ Клары, устремленныхъ на корзинку съ провизіями, пока Гербертъ перебиралъ то, что въ ней находилось. Столько довѣрчивости, любви и невинности было въ этой непринужденности, съ которою она позволила Герберту обвить себя рукою вокругъ тальи, и столько безпомощной кротости, что я за всѣ деньги, лежавшія въ моемъ бумажникѣ (котораго я, впрочемъ, еще не открывалъ), не желалъ бы нарушить согласія между ними.

Я смотрѣлъ на нее съ удовольствіемъ и удивленіемъ, какъ вдругъ ворчанье старика снова перешло въ ревъ, сопровождавшійся страшнымъ стукомъ, какъ-будто великанъ съ деревянной ногой хотѣлъ пробить ею полъ, чтобъ добраться до насъ. Услышавъ этотъ шумъ, Клара сказала:

— Это, папа меня зоветъ, душка! И убѣжала.

— Вотъ безсовѣстная-то старая обжора и пьяница, сказать Гербертъ. — Чего ты думаешь, онъ теперь хочетъ, Гендель?

— Не знаю, отвѣтилъ я:- вѣроятно, чего-нибудь выпить.

— Именно! подхватилъ Гербертъ, какъ-будто я отгадалъ что-нибудь очень удивительное. — Онъ держитъ свой грогъ, уже совсѣмъ готовый, въ маленькой кадушкѣ, на столѣ. Ты сію минуту услышишь, какъ Клара станетъ помогать ему привстать, чтобъ напиться. Вотъ онъ подымается. (Послышался продолжительный ревъ, а за нимъ послѣдовалъ новый ударъ, такъ-что потолокъ задрожалъ.) Теперь онъ пьетъ, сказалъ Гербертъ, когда послѣдовало нѣсколько минутъ молчанія. — А теперь, добавилъ онъ, когда ревъ снова раздался: — онъ снова залегъ!

Клара вскорѣ возвратилась и Гербертъ привелъ меня на верхъ, повидаться съ нашимъ затворникомъ. Проходя мимо дверей мистера Барлэ, мы слышали, какъ онъ бормоталъ про себя хриплымъ голосомъ, который возвышался и понижался, какъ порывы вѣтра; всего яснѣе слышался одинъ постоянный припѣвъ:

— Ай! Вотъ тебѣ и старый Биль-Барлэ, окаянные твои глаза; вотъ тебѣ и старый Биль-Барлэ, окаянные твои глаза. Вотъ онъ, старый Биль-Барлэ, какъ святъ-Богъ, лежитъ на спинѣ. Валяется на спинѣ какъ старая дохлая камбала. Вотъ-те и старый Биль-Барлэ, окаянные твои глаза. Ай! чортъ бы тебя не взялъ.

Такого то рода утѣшенія, по словахъ Герберта, невидимый Барлэ бормоталъ себѣ подъ носъ, день и ночь, и когда было свѣтло смотрѣлъ въ телескопъ, устроенный у его постели, такъ, что онъ не вставая, могъ видѣть все теченіе рѣки.

Провисъ, повидимому, очень удобно помѣстился на своей новой квартирѣ; двѣ маленькія комнатки, которыя онъ занималъ, правда, очень походили на каюты, но воздухъ въ нихъ былъ прохладнѣе и не такъ спертъ какъ внизу, и къ-тому жъ, мистера Барлэ было тамъ гораздо-менѣе слышно. Провисъ не выразилъ ни какого безпокойства и, кажется, не имѣлъ даже серьёзныхъ опасеній; я только замѣтить, что онъ очень смягчился, какъ и въ чемъ я, ни въ ту минуту, ни послѣ, не могъ себѣ дать отчета.