Божественные тайны сестричек Я-Я

Я подошла к ней. Почему ее личико такое измученное? Она еще совсем маленькая.

— Сиддали, мивочка, когда мы в последний раз принимали сироп от кашля?

— Не знаю, мама, — выговорила она, снова начиная кашлять.

Я вынула бутылочку с сиропом из аптечки и вернулась с спальню.

— Сядь, мивочка. Давай я поправлю тебе подушку.

И, налив в ложку янтарную жидкость, поднесла ей.

— Давай, только глотай помедленнее. Ладно?

Кашель прекратился. Я взглянула на бутылочку и решила налить и себе. Не повредит.

Руки у меня дрожали. Я откинула волосы с лица Сидды и сжала руками ее щеки.

— Так хорошо, мама.

— Ты моя большая девочка, Сидда. Старшенькая. Обещаешь помочь мне заботиться о младших?

— Да, мама, — прошептала она, закрывая глаза.

Я пошла к себе, легла на кровать с широко открытыми глазами. И до меня не сразу дошло, что теперь воняет ночная рубашка, которую я так и не удосужилась сменить. Я, не вставая, стащила рубашку, бросила на пол и осталась голой. Смотрела на свое тело и пыталась молиться.

Но запах был слишком сильным. Я поднялась, подошла к шкафу, вынула длинное пальто от Живанши, цвета слоновой кости, купленное на часть наследства, оставшегося после смерти отца. Ничего дороже и экстравагантнее у меня еще не было. Натянула носки и ботинки и вышла на маленькое боковое крыльцо.

Дождь так и не кончался, на востоке постепенно разгоралось устрично-сероватое сияние. Было холодно и сыро, но по крайней мере не воняло.

Пресвятая Матерь Искупителя, если бы я хоть однажды могла бы увидеть пятна от рвоты на твоих прекрасных голубых одеждах, если бы увидела хоть однажды, как ты шлепаешь Спасителя по ревущей физиономии, тогда бы, наверное, не чувствовала себя такой беспросветной мразью. Ты, проклятая Вечная Дева, если бы ты могла хоть на секунду стереть с лица эту бессмысленную нарисованную улыбку и взглянуть на меня с таким видом, словно мы в одной лодке, я бы не отчаивалась так сильно.

Я не была девой. От меня несло. Руки воняли детским дерьмом, рвотой и табаком. Даже дезодорант, которым я побрызгалась, не заглушил этот запах. Ничто не может заглушить запах жизни. Я боялась, что мои дети умрут. Боялась, что умираем мы все.

Изо рта вырывались белые облачка пара. Туман сгущался, и скоро я уже не видела даже собственных ног.

* * *

Я заставила себя подождать до половины седьмого, прежде чем позвонить Вилетте. Наврала ей, что дело срочное, и она пришла. А пока готовила детям завтрак, я накрасила губы и причесалась. И по-прежнему старалась не плакать. Порылась в шкафчике бюро, где Шеп держал наличные, но там осталось только две пятерки. Мне требовалось больше.

— Вилетта, у тебя есть деньги?

Я просила денег у цветной няни.

— Нет, мэм, только на автобус. А что вам нужно?

— Куча денег, — коротко бросила я.

— Тогда пусть мистер Роберт Б. Энтони с телевидения выпишет вам чек на миллион долларов, — засмеялась она, давая Лулу бутылочку с «Севен-ап», чтобы подлечить расстроенный желудок.

— Присмотри, чтобы Малыш Шеп съел свою овсянку, иначе не успеешь оглянуться, как печенья уже не будет.

— Да, мэм, — кивнула она, намазывая маслом кусочек тоста для Сидды. — Куда это вы в такой дождь?

— К исповеди. Хочу получить отпущение грехов.

— Эти старые святоши все хитрые как кошки. Держите ухо востро с этими злющими-хитрющими котами.

— Вернусь через час-полтора, — пообещала я.

— Хорошо, миз Виви, потому что мне нужно сразу же ехать к миссис Дегре. У нее сегодня бридж-пати.

В церкви Святого Антония меня не знали. Туда ходили одни итальянцы. Церковь была древнее и темнее, чем Божественное Сострадание, и все эти итальянцы обожали искусственные цветы. Тонны искусственных цветов. Я не была в этой церкви с детства, когда мать водила меня на похороны своей подруги.

Под пальто от Живанши на мне были только лифчик и трусики. Какая разница? В конце концов, это не грех, тем более что я накинула на голову покрывало.

— Благословите меня, отец, ибо я согрешила. Со времени моей последней исповеди прошло две недели.

Я пыталась глубоко вздохнуть, но что-то застряло в груди. Сердце билось чересчур сильно, и я не могла дышать.

Я не знала этого священника. И не могла исповедаться в нашей Деве Божественного Сострадания. То, что я собиралась сказать, было чересчур, черт побери, слишком, для моего собственного прихода.