Брежнев: правитель «золотого века»

Как видно, западные политические деятели, даже такие крупные, как тогдашний президент Франции, еще не были осведомлены о телесных недугах Брежнева (и их спецслужбы, надо полагать, тоже). Шел еще только 1974 год, Брежневу было далеко до семидесяти, он пока оставался крепок, но признаки грядущих разрушительных недугов уже были заметны заинтересованным наблюдателям. В западной печати сведения о том, разумеется, не публиковались («свобода слова» на Западе всегда была и есть четко управляемой и послушной!). Но «все, кому надо», получили точные сигналы: Брежнев нездоров.

Вторая встреча Жискара с советским Генсеком происходила в 1979 году, пять лет миновало с первой. Брежнев начал ее словами:

«— Должен признаться, я очень серьезно болен. — Я затаил дыхание. Сразу же представляю, какой эффект могло бы произвести это признание, если бы радиостанции разнесли его по всему миру. Знает ли он, что западная печать каждый день обсуждает вопрос о его здоровье, прикидывая, сколько месяцев ему осталось жить? И если то, что он сказал мне, правда, способен ли он в самом деле руководить необъятной советской империей? Между тем он продолжает:

— Я скажу вам, что у меня, по крайней мере как мне говорят врачи. Вы, наверное, помните, что я мучился из-за своей челюсти. Вы, кстати, обратили на это внимание в Рамбуйе. Это раздражало. Но меня очень хорошо лечили, и все теперь позади.

В самом деле, кажется, дикция стала нормальной и щеки уже не такие раздутые. Но с какой стати он сообщает это все мне? Понимает ли он, чем рискует? Отдает ли себе отчет в том, что рассказ об этом или просто утечка информации губительны для него?

— Теперь все намного серьезней. Меня облучают. Вы понимаете о чем идет речь? Иногда я не выдерживаю, это слишком изнурительно, и приходится прерывать лечение. Врачи утверждают, что есть надежда. Это здесь, в спине.

Он с трудом поворачивается.

— Они рассчитывают меня вылечить или по крайней мере стабилизировать болезнь. Впрочем, в моем возрасте разницы тут почти нет!

Он смеется, сощурив глаза под густыми бровями. Потом следуют какие-то медицинские подробности, касающиеся его лечения, запомнить их я не в состоянии. Он кладет мне руку на колено — широкую руку с морщинистыми толстыми пальцами, на ней словно лежит печать тяжелого труда многих поколений русских крестьян.

— Я вам говорю это, чтобы вы лучше поняли ситуацию. Но я непременно поправлюсь, увидите. Я малый крепкий!»

Даже сейчас, читая эти скупые и суховатые строки, явственно видно, как изменилось в худшую сторону телесное состояние Брежнева. И еще характерно: он вовсе не пытается скрыть от Жискара свои недуги. По-человечески это его даже хорошо характеризует, ибо нелепо скрывать то, что всем явно и очевидно. Но в ту пору сильные недомогания советского Генсека были уже известны всему свету. Ибо проявились они уже неоднократно и вполне очевидно.

В 1974 году Брежнев летал во Владивосток на важную встречу с тогдашним американским президентом Фордом. Дело происходило осенью, погода была ужасная, пришлось совершить вынужденную посадку в Хабаровске. Тут опять Генсеку стало плохо, его едва смогли привести в более или менее приемлемое состояние. Переговоры с американцем состоялись, но провел их Генсек с большим трудом.

Примеров подобного рода можно приводить сколь угодно много, это, разумеется, отрицательно сказывалось на ходе важнейших международных переговоров, только тщательная подготовка их работниками МИД спасала порой дело. Но один из самых неприятных случаев произошел с Брежневым на празднике 30-летия ГДР в Берлине в 1979 году. Даже в позднем рассказе Чазова виден драматизм той обстановки.

«Для того чтобы успокоиться и уснуть, он вечером, накануне выступления, не оценив своей астении, принял какое-то снотворное, которое предложил ему кто-то из услужливых друзей. Оно оказалось для него настолько сильным, что, проснувшись утром, он не мог встать. Когда я пришел к нему, он, испуганный, сказал только одно: «Евгений, я не могу ходить, ноги не двигаются». До его доклада оставался всего час. Мы делали все, чтобы восстановить его активность, но эффекта не было. Кавалькада машин уже выстроилась у резиденции, где мы жили. Громыко и другие члены делегации вышли на улицу и нервничали, боясь опоздать на заседание. Мы же ничего не могли сделать — не помогали ни лекарственные стимуляторы, ни массаж.

Я предложил, чтобы делегация выехала на заседание и, если через 30 минут мы не появимся, принимала решение о дальнейших действиях. Нервное напряжение достигло апогея. Наконец вместе с охраной, которая переживала ситуацию не меньше нас, врачей, мы решили вывести Брежнева на улицу, в сад, и попытаться заставить его идти. Удивительные от природы силы были заложены в организме Брежнева. Из дома мы его в буквальном смысле вынесли, когда же его оставили одного и предложили ему идти, он пошел самостоятельно, сел в машину, и мы поехали на заседание.