Британская интервенция в Закавказье. Группа «Данстерфорс» в борьбе за бакинскую нефть в 1918 году

Теперь необходимо вернуться и проследить за делами раис-и-телефона. Мы оставили его скрываться в губернаторском дворце, а Совлаев следил за выходами, дабы схватить его, если он вдруг появится. Но тот выбрал довольно правильную тактику — не показываться на улице, пока, наконец, не получил радостную весть, что его преследователь отбыл по дороге в Решт. Если бы он только знал, что это всего лишь случай из разряда «из огня да в полымя». Изменились бы только методы, а результат остался бы тем же самым.

Вскоре мне показали документы, согласно которым подозреваемый оказался по уши замешан во всевозможных заговорах и интригах с целью «разделаться с англичанами», а поскольку большинство этих бумаг были написаны его собственной рукой, не возникало особой надобности искать подтверждений его виновности. В конце концов, термин «виновный» весьма относительный. На самом деле этот термин не в полной мере применим к жителю нейтральной страны, который проявляет предпочтение одной нации по сравнению с другой. Но во время войны следует считать «виновным» любого, кто не на твоей стороне, и в этом смысле документы оказались более чем изобличающими.

Как только я увидел эти бумаги, решил немедленно арестовать раис-и-телефона, но, не желая унижать губернатора насильственным проникновением в его дворец, отправил ему просьбу зайти ко мне в штаб по срочному делу. В удивительно короткое время он прибыл в своем маленьком экипаже, запряженном парой лошадей, и вошел в мою комнату со своей обычной улыбкой на лице. Когда я объяснил причину своего желания видеть его и дал ему прочесть письма, улыбка в первый и единственный раз на моей памяти сошла с его лица, и он едва не задохнулся в буквальном смысле слова. Не думаю, что у него перехватило дыхание от содержания этих писем — скорее от того, что мы их захватили. Наконец его негодование (совершенно напускное) вылилось в слова. «Какое вероломство! Есть ли на свете человек, которому можно доверять? Подумать только, мой бывший друг опустился до такого позора!» и т. д.

Когда он закончил свою длинную тираду, я сообщил ему, что на мне лежит неприятная обязанность вторгнуться в его священные владения, дабы произвести арест. Это снова вызвало привычную улыбку на его губах, и он ответил со смешком: «У меня его больше нет. С тех пор, как уехал Совлаев, он вернулся к себе домой». После чего, в вежливой персидской манере, попросил разрешения удалиться. Но произошла задержка, чтобы найти капитана Кокерелла и отдать ему приказ об аресте, и, пока он не пришел, я не мог отпустить старика, который, несомненно, торопился предупредить друга, только что так гневно осуждаемого. Так что нам пришлось поддерживать разговор в довольно принужденной манере, и при каждой паузе старик вскакивал с просьбой удалиться, а мне приходилось повторять: «Подождите, пожалуйста, полминуты, я так редко вижу ваше превосходительство и хочу, в частности, спросить, имеется ли какая-либо перспектива падения цен на зерно». Наконец Кокерелл прибыл, и я смог дать ему необходимые распоряжения, а поскольку он передвигался на автомобиле, я решил, что он легко доберется до дома преступника прежде, чем губернатор сможет осуществить свое намерение предупредить этого «ложного» друга. Я отпустил губернатора, и было забавно наблюдать, с какой неперсидской проворностью он бросился к своему экипажу, вскочил в него и велел кучеру гнать лошадей. Машина Кокерелла исчезла на дороге слева, а экипаж губернатора растворился в облаке пыли за углом справа. Однако губернатор выиграл гонку. Из-за неуверенности в том, где именно находится жилище раис-и-телефона, машина немного задержалась, и к тому времени, как они подъехали к дому, преступник, явно предупрежденный по телефону своим другом, скрылся.

Неудача с арестом раис-и-телефона не стала слишком серьезным промахом. Если бы он бежал из города, как каргузар, меня бы это вполне устроило, а останься он в городе, завтра или послезавтра мы бы его поймали. Я никогда не придавал этим арестам такого значения, как Совлаев. Тот факт, что жители Казвина придерживались стороны врага, не имел большого значения, пока они соглашались прекратить свою деятельность против нас. Чтобы арестовать всех, кто был повинен в симпатиях к туркам или Кучек-хану, пришлось бы арестовать каждого значимого человека в городе. Поэтому не так важно арестовать одного или двух лиц, как заставить всех наших противников изменить свое мнение. В соответствии с этим я издал воззвание, гласящее, что нам известна точная степень вины каждого человека до настоящего времени, но что все грехи прошлого отпускаются при условии, что после даты нашего прибытия не будет совершено никакого проступка. С этого момента любой признак деятельности против нас будет наказываться с величайшей строгостью.