Британская шпионская сеть в Советской России. Воспоминания тайного агента МИ-6

— Я люблю музыку, — сказал я. — Может, сыграете что-нибудь попозже?

Ах! Почему все сразу изменилось — исчезли подозрения, рассеялись страхи? Я интуитивно почувствовал перемену. Финн каким-то образом пробудил у грубого старика интерес ко мне (сказал ему, кто я?), но своим мимолетным вопросом я коснулся его самой большой слабости — музыки!

Итак, дядя Егор (как я его называл) достал старый, истрепанный сборник немецких гимнов, купленный им на рынке в Петрограде, и с некоторой неуверенностью и трогательным смущением уселся за старую фисгармонию. Его толстые, мозолистые пальцы с черными ногтями неуклюже тыкались в клавиши, а верхние ноты, соединенные копулами в октавы, он играл одним пальцем руки. Он нажимал на педали, как будто отбивал ритм, и пока он играл, его лицо подергивалось, а дыхание замирало. Было видно, что музыка заставила его забыть обо всем. Свою ветхую фисгармонию он ценил больше всего на свете — по сути, для него она была чем-то не от мира сего. Несмотря на всю свою крестьянскую неотесанность, он был истинным русским.

— А хотите, я вам что-нибудь сыграю? — спросил я, когда он закончил.

Дядя Егор неуклюже встал из-за фисгармонии и смущенно улыбнулся, когда я похвалил его за игру. Я сел и сыграл ему несколько его гимнов и несколько других простых мелодий. Когда я перебирал гармонии, он зачарованно следил за мной. Он склонился над инструментом, не спуская с меня глаз. Вся грубость сошла с его лица, и тень слабой улыбки мелькнула на губах. Я увидел в его глазах глубокую синеву.

— Сядь-ка еще, сынок, поиграй мне, — говорил мне еще несколько раз позже.

В полдень я лег на кровать дяди Егора и крепко заснул. В три часа меня разбудили к обеду, состоявшему из большой миски кислых щей, которые мы все ели коричневыми отполированными деревянными ложками, по очереди опуская их в миску. Дядя Егор прошел в угол комнаты, достал из мешка огромный каравай и, отрезав большой квадратный кусок, положил его передо мной.

— Ешь хлеба, сколько хочешь, сынок, — сказал он.

Он поведал мне обо всех своих бедах — как в деревне его окрестили «кулаком, буржуем и капиталистом», потому что он держал три лошади и пять коров; как у него «реквизировали» четыре коровы и две лошади; и как половину его земли забрал комитет деревенской бедноты, чтобы основать коммуну.

Комитет деревенской бедноты — это орган, куда не допускали никого из тех, кто благодаря предприимчивости, трудолюбию и бережливости поднялся из низов и добился независимого положения. Вобравшие в себя самых подлых из числа тупых, неграмотных и ленивых крестьян, нищих и бродяг, эти комитеты, наделенные верховной властью, имели право отнимать собственность у зажиточных хозяев и делить ее между собой, причем часть уходила правительству.

Класс крестьян-середняков, то есть тех, кто был на полпути к процветанию, сначала, подстрекаемый агитаторами, встал на сторону бедных в ограблении богатых, пока не начали грабить уже их, и тогда они, вполне естественно, стали врагами большевистской системы. Однако введение военного налога окончательно оттолкнуло от большевиков все крестьянство, поскольку обогатившиеся «бедняки» не желали платить, так как формально считались бедняками, а обедневшие «богачи» не могли платить, потому что у них ничего не осталось. Так и закончился коммунизм в девяти десятых из российских провинций, и это произошло, когда большевики успели поруководить страной всего какой-то год.

— Дядя Егор, — сказал я, — вы говорите, что у вас в уезде есть комитет бедноты. А я думал, что комбеды упразднены. В декабре прошлого года об этом вышел декрет.

— Какая разница, что там пишут? — горько воскликнул он. — Наши «товарищи» делают все, что им вздумается. Не так давно проводили выборы в Советы, и людям приказали выбрать в Советы всех комбедовцев. А теперь говорят, что в деревне надо сделать какую-то «коммуну», где ленивые будут наживаться за счет трудолюбивых. Говорят, что у меня последнюю корову заберут в коммуну. Но мне туда вступить не дадут, даже если я захочу, ведь я «кулак»! Тьфу!

— А когда проводили выборы, — спросил я, — вы голосовали?

Дядя Егор засмеялся.

— Я-то? Да кто мне дал бы голосовать? Я всю жизнь работал, чтобы стать независимым. Когда-то у меня не было ничего, но я работал, пока не обзавелся небольшим хозяйством, думал, все это будет мое. Вот Вася — мой помощник. Но в совете говорят, что я «кулак», и потому не имею голоса!

— Кто работает в коммуне? — спросил я.

— Да кто их знает? — ответил он. — Они не из наших мест. Они думали, что бедняки к ним пойдут, потому что беднякам обещали наше зерно. Но комитет забрал все зерно себе, так что бедняки ничего не получили и страшно осерчали. Ах, сыночек, — с горечью воскликнул он, — ты знаешь, чего хочет Россия? Россия, сынок, хочет Хозяина — Хозяина, который порядок наведет, а не то, что сейчас, когда каждый подлец притворяется хозяином. Вот чего надо России!

«Хозяин» — сейчас это одно из самых опасных слов в России, потому что оно самое естественное!

— Вы имеете в виду царя? — нерешительно спросил я.