Британская шпионская сеть в Советской России. Воспоминания тайного агента МИ-6

Но дядя Егор только пожал плечами. Он сказал все, что хотел.

В ту ночь я спал на шатком деревянном настиле рядом с дядей Егором под одними с ним покрывалами и одеялами. Перед тем как мы легли, он долго шептался с моим финским проводником, потому что рано утром мы уезжали в Петроград, и нужно было договориться насчет того, чтобы нас довезли до ближайшей станции окольными путями, так чтоб нас не остановили на дороге. Я уже почти заснул, когда рядом со мной в постель залез дядя Егор.

Мы встали задолго до рассвета и стали готовиться в дорогу. Мы с финном должны были ехать с дядей Егором и одной из его дочерей. Чтобы не попасться патрулям, поехали обходными путями по полям. Дядя Егор взял с собой дочь, чтобы попробовать контрабандой доставить в город бидон молока. Что он сам собирался делать, не знаю. Он не желал мне говорить.

Мы приехали на вокзал в четыре утра, и здесь я попрощался со своим финским провожатым, который возвращался на санях. Он категорически отказался принять какое-либо вознаграждение за оказанные мне услуги.

Наш поезд, единственный за весь день, должен был отправляться в шесть, и станция с железнодорожной платформой гудели, как улей. Пока девушка покупала билеты, мы пытались найти место. Все вагоны казались забитыми под завязку, а на платформе еще кишели крестьяне с мешками за спиной и молочными бидонами, спрятанными в узлах, которые они держали в руках. Не сумев сесть в товарный вагон или вагон третьего класса, где при такой давке было бы теплее, мы попробовали устроиться в единственном вагоне второго класса, который, как оказалось, еще не был заполнен. В конце концов в купе, рассчитанном на шесть человек, поместилось четырнадцать.

Наконец поезд тронулся. Крепко зажатый между дядей Егором и его дочерью, я сидел и дрожал. По дороге поезд обыскали красногвардейцы, и выяснилось, что половина якобы бидонов с молоком у крестьян доверху была забита спичками! Пока гвардейцы шли по вагону, воцарилась всеобщая паника. Кто-то прыгал из окон и убегал. Кто-то прятался под поездом до тех пор, пока длился обыск, а потом доброжелатели втаскивали их обратно через окно.

Дело в том, что большевистское правительство наложило особое эмбарго на спички, как и на многие другие товары общего пользования, из-за чего их было практически невозможно достать. Так что когда тебе все-таки удавалось раздобыть их у «мешочников», как называли людей, провозивших продукты в город в мешках и узлах, вместо копейки за коробок, как они стоили раньше, приходилось платить в тысячу раз больше — десять рублей — и считать, что тебе еще повезло. Правительство, разумеется, планировало таким образом разделить подобные предметы первой необходимости поровну между гражданами, но советские ведомства были настолько некомпетентны и коррумпированы и настолько задушены бюрократией, что до распределения не доходило ничего или почти ничего, и гонимых «мешочников» в народе считали благодетелями.

Как-то в дороге один из крестьян наклонился к дяде Егору и, посмотрев на меня, тихо спросил его, не приехал ли его спутник «оттуда», то есть из-за границы; в ответ дядя Егор сильно пнул его, и это все объяснило, и больше никто ничего не говорил.

Когда обыскивали поезд, я пережил один неприятный момент. Несмотря на все свои злоключения, я все еще цеплялся за сверток с туфлями для Марии. Поскольку он был привязан у меня к поясу, я не потерял его, даже когда упал в ручей. Когда пришли с обыском, несколько человек встали, но, так как у меня не было ни молочного бидона, ни мешка, я отошел в уголок и сел на свой сверток. Солдат велел мне подвинуться и показать, что в углу, и я сдвинулся вместе с туфлями так, что и то и другое место оказались пустыми. К счастью, он не заставил меня встать, потому что новые туфли могли взяться только «оттуда».

В девять часов мы приблизились к развалюхам Охтинского вокзала, с которого мы с миссис Марш бежали в декабре, и там я увидел необычайное зрелище — попытку помешать мешочникам проникнуть в город.

Пока мы толкались в коридоре в ожидании, когда толпа перед нами выйдет из вагона, я услышал, как дядя Егор и его дочь быстро и негромко переговариваются друг с другом.

— Я брошусь бегом, — прошептала его дочь.

— Хорошо, — ответил он так же тихо. — Встретимся у Нади.

В тот же миг, как мы сошли на платформу, дочь дяди Егора исчезла под вагоном, и больше я ее не видел. На обоих концах платформы стояли вереницы вооруженных солдат в ожидании натиска пассажиров, которые, слезая с поезда, тут же разбегались во все стороны. Как описать эту сцену неописуемого столпотворения! Солдаты бросились за убегающими пассажирами, грубо хватали одиночек, в основном женщин, наименее способных защитить себя, срывали мешки у них со спины и вырывали из рук.

Пронзительные крики, визг, вой звенели в воздухе. Между вагонами и на краю вокзала можно было видеть счастливчиков, которым удалось сбежать, они подавали отчаянные знаки тем, кому не повезло и кто все еще пытался не попасться в руки солдат.