Британская военная экспедиция в Сибирь. Воспоминания командира батальона «Несгибаемых», отправленного в поддержку Колчака. 1918—1919

Мне хотелось разузнать, как идут дела в румынской дивизии, находившейся под патронажем французов. 14 тысяч пехотинцев, не пригодных для отправки на фронт, были около шести недель назад привезены на одном из наших британских поездов и оставлены здесь. Я обнаружил, что местные русские военные власти ничего об этом не знали и с ними никто не консультировался. Они считали, что в этом районе проживает не более 3 тысяч румын, и это очень устраивало большевиков. Я постарался все выяснить по обычным английским каналам, но они пребывали в таком же неведении. Посещение русского железнодорожного управления выявило тот факт, что у какого-то французского офицера имелся подписанный приказ, согласно которому вагоны с винтовками оставались в Иркутске, поэтому 3 тысячи винтовок уже выгрузили, а остальные французы предлагали отправить в Томск, где они могли бы пригодиться для борьбы с сибирскими бандами, близкими к большевикам. Таковы были все факты – хотя, возможно, и не все, – но они безошибочно указывали на то, что английская помощь должна была поступать только в английские руки.

Русские офицеры начали восстанавливать свои былые привычки и по вечерам заполняли рестораны и другие места развлечений. Жизнь в городе становилась веселее. И очень мало кто думал о суровой борьбе, которую их полуодетые и полуголодные товарищи вели с силами анархии на Урале.

Британский консул Нэш любезно развлекал меня, а также полковника и мадам Франк, и оказывал мне общее содействие в организации конечного этапа моего задания. Он не слишком задумывался о моих целях, но все равно помогал.

Глава 17Моя кампания

Свою первую встречу в Иркутске я провел 4 марта в три часа дня в ремонтной мастерской. Там собралась большая толпа рабочих, мужчин и женщин. Русские женщины трудятся на железной дороге, выполняя такие работы, как уборка пассажирских и грузовых вагонов и расчистка снега и льда, и даже в ремонтных бригадах встречаются представительницы прекрасного пола.

Эта аудитория с огромным интересом слушала рассказ о возникновении профсоюзного движения в Англии. Значительное большинство согласилось с утверждением, которое я старался разъяснить, а именно что никакие разногласия между спорящими нельзя решить, если они просто убьют друг друга. Но в толпе нашлось полдюжины членов Международного союза рабочих в широкополых шляпах и небритых, точно таких же, каких можно увидеть на митингах в Восточном Лондоне, Ливерпуле или Глазго. Они не работали на железной дороге. Один держал цирюльню, другой был учителем, третий оказался русским доктором, а еще один – стряпчим. Но они были представителями единственного союза, существовавшего в русской Сибири – революционного кружка, состоявшего из худших городских элементов, объединенных одной общей целью: ограбление и убийство каждого достойного человека, будь то буржуа или рабочий, который отказывался поддержать политику анархии. Эти пять или шесть законченных негодяев составляли нечто вроде кровного братства и под завесой анонимности выпускали мандаты в отношении и от имени русских рабочих, которые были подкреплены системой кровавого терроризма и которым рабочие не имели сил противостоять. Совершенно обыденным стало то, что каждое утро на улице находили мертвых людей, принадлежавших к разным классам, которых ночью убивали члены этих кружков. Не существовало никакой системы законов или полиции, последние остатки юстиции были вырваны с корнем, и эти преступления оставались безнаказанными. Ирония в том, что все эти действия открыто объявлялись совершенными в интересах прогресса и реформ именем священного Труда!

Иркутский кружок задавал вопросы, которые не были рассчитаны на то, чтобы установить факты, касающиеся труда в России или в Англии. Это была пустопорожняя чепуха, как, например:

«Почему мы должны довольствоваться половиной, если, покончив с буржуазией, можем получить все?»

«Почему мы должны позволить восстановить закон, если он всегда использовался меньшинством для ограбления большинства?»

«Разве не будет более справедливым, если позволить большинству грабить меньшинство?»

«Разве, уничтожая помещиков и капиталистов, русский пролетарий не возвращает себе свое?»

«Разве не факт, что чем более планомерно и эффективно мы будем уничтожать класс помещиков и буржуев и все присущие им институты, тем легче будет установить новый порядок?»