Броненосцы победы. Топи их всех!

И они продолжали, как заведённые, таскать снаряды к орудиям (а каждый шестидюймовый – полцентнера, а уже не первый час эти снаряды они таскают), целиться, несмотря на разъедающие глаза пот, дым пожаров, взрывов и выстрелов. Продолжали тушить пожары, игнорируя свистящие рядом осколки. Продолжали бороться…

— А может и к лучшему это, Иван Николаевич. Попытались бы мы крейсер об камни разбить, так японцы же непременно попытались бы его подлатать и оттащить в ближайший порт под своим флагом. Как ни крути – это был бы их трофей в сражении. "Русский броненосный крейсер захвачен в плен!". И возразить было бы нечего. Факт, — Шольц вопросительно посмотрел на командира.

— Пожалуй вы правы, Густав Степанович. Может и действительно – всё к лучшему.

— Может. Но солёной водички нам, вероятно, похлебать всё-таки придётся. И не в наши с вами годы надеяться на то, что мы продержимся в холодной воде до тех пор, пока "победители" не вытащат нас из неё за шиворот.

— Отставить похоронное настроение! — весело глянул на своего штурмана и друга командир, — ещё повоюем… Ах!

Взрыв относительно небольшого стодвадцатимиллиметрового снаряда с "Идзуми" буквально нашпиговал осколками боевую рубку "Донского". Живых в ней не осталось. Только полуживые. И то ненадолго. Но Лебедеву и Шольцу бог войны подарил быструю и лёгкую смерть.

Крейсер при этом остался на курсе. Старший офицер Блохин, чудом уцелевший среди взрывов и пожаров, быстро прибыл из кормовой рубки и принял командование.

Положение было аховым. Запас плавучести стремительно уменьшался, подошедший старший артиллерист доложил что снаряды…

— Всё, братва, курим! — правая кормовая шестидюймовка выпустила последний свой "гостинец" в сторону вражеских кораблей. Погреб боезапаса был затоплен во избежание взрыва, когда в нём начался пожар. Стрелять было больше нечем…

Мичман Лукомский, командующий орудием в бою, был ранен в шею, и его уже двадцать минут назад отвели в лазарет. До сих пор матросы управлялись с пушкой самостоятельно.

— Может… Там помочь где-то надо? — неуверенно, явно надеясь на отрицательный ответ, спросил подносчик Журавлёв.

— Да пошёл ты! — со злостью выдохнул наводчик орудия Снетков. — Дайте хоть перекурить перед смертью! В нептуньем царстве с огоньком туго. Всё! Под дулом винтовки с места не сдвинусь, пока цигарку не выкурю!

— И правда, братцы, давайте передохнём, покурим, а там… И по новой можно воевать. А сейчас уже, ну честное слово – ноги не держат. Да и не нужны мы вроде нигде особо, — ещё один комендор устало прислонился к переборке и достав из кармана кисет стал сворачивать самокрутку.

Матросы уселись прямо на палубу и задымили махрой. Курили молча, говорить не хотелось, грохот пушек и близкие фонтаны от падения вражеских снарядов стали настолько обыденным фоном, что совершенно не отвлекали на себя внимания. Даже когда в рубку попал очередной японский гостинец никто не повернул головы в направлении взрыва.

И вдруг послышались регулярные гулкие звуки ударов металла о металл.

— Кто это там уже нам отходную звонит? — лениво спросил один из курящих.

— Посмотреть, что ли? Рядом вроде, — Снетков приподнялся, встал и выглянул из каземата. — Ох и ни хрена себе! Цветанович грот-мачту рубит!

— Чего?! — остальные тоже повскакивали и их взору открылось совершенно фантасмагорическое зрелище: дюжий матрос "рубил" пожарным топором стальное основание мачты. Рубил сосредоточенно, не оглядываясь и не реагируя на мечущегося вокруг и матерящегося ревизора крейсера.

— Он что, рехнулся? — обалдело выговорил Журавлёв.

— А тебя удивляет? Как мы тут ещё все не рехнулись. Пойти оттащить, что ли?

— Ага! Чтобы он тебя этим топором по кумполу приложил. Хочешь?

— Ну ведь не слушать же этот перезвон постоянно…

…Сухой треск револьверного выстрела был чётко различим даже на фоне грохота пушек. Обезумевший матрос упал и гулкий грохот перестал разноситься по кораблю.

— Ну чисто собаку… — сплюнул Журавлёв.

— А ты хотел этот звон до последних минут слушать? Или сам топором по башке получить? Ладно… Покурили. Пошли к ревизору, небось работа найдётся, чтобы минут с десяток лишних прожить…

Ничего удивительного в данном эпизоде нет. Человеческая психика – очень устойчивая штука, но, вполне вероятно, что после пребывания в аду разрывов, визжащих рядом осколков, огня, пышущего жаром вокруг, среди воплей раненых и вида оторванных конечностей… Выдерживают не все. Хоть в основном милосердное сознание отключает подобные "раздражители", не даёт думать о них, и уж тем более "примеривать это на себя", иначе воевать вообще бы почти никто не смог, но всё-таки случается… После боя только среди выживших, только на "Дмитрии Донском", было четверо сошедших с ума. А на всей эскадре таких оказалось под три десятка…