Броненосцы победы. Топи их всех!

P.S. С Баяна мне только что передали, что Петр погиб во время боя. А я так и не смог с ним поговорить! Надеюсь, Господь будет милостив к душе новопреставленного воина Петра, положившего жизнь за своих ближних. Прости, сейчас больше не могу писать.

Твой В. С.

На следующее утро Василий прибыл на "Баян", чтобы проводить в последний путь младшего брата. Океан был на удивление спокоен для осени.

На палубе крейсера лежало девять зашитых в парусину тел.

Команда была выстроена на палубе. Судовой священник махая кадилом читал отходную молитву. Солнце всё ещё ласковое в этих широтах в конце сентября освещало обнажённые головы маторсов и офицеров.

"Ве-е-ечная паамять!" — пел хор матросов, специально отобранных для церемонии.

"…и в землю отыдёши, яко земля есть." — закончил священник панихиду.

— Накройсь! — скомандовал вахтенный офицер, руководивший церемонией. — Слушай на караул!

Офицеры вскинули палаши, подразделение матросов подняло вверх винтовки. Ударил залп. Под звуки траурного марша офицеры крейсера подняли на руки останки Петра Соймонова. Пронесли до борта. Плеснула вода… Затем волнам были преданы тела погибших матросов.

После похорон Иванов пригласил мичмана к себе в салон.

— Ещё раз выражаю вам свои самые искренние соболезнования, Василий Михайлович, но у меня к вам разговор сугубо служебный. Вы можете говорить сейчас или перенесём его на более позднее время.

— Конечно могу, господин капитан первого ранга.

— Оставьте. Обращайтесь ко мне по имени-отчеству. Так вот. Разговор неприятный. Вчера вы грубо нарушили приказ пытаясь ввязаться в бой. Почему? Так захотелось в очередной раз отличиться?

— Нет, Фёдор Николаевич. Честно говоря сам не знаю как это получилось. Просто увидел, что японца можно быстро добить и закончить затягивающийся бой. Клянусь честью – о наградах не думал. Понимаю теперь, что поступил неосмотрительно… Не по взрослому, что ли. Поддался порыву…

— Именно. Именно не по взрослому. Вы, несмотря на свой возраст всё- таки офицер, к тому же волею судьбы командир пусть небольшого, но боевого корабля. И должны действовать опираясь не на эмоции, а на здравый смысл. Уметь просчитывать последствия своих поступков для себя, подчинённых вам людей и даже для страны, флаг которой развевается на вашем корабле.

Я не могу не указать в рапорте адмиралу о вашем поступке, но, надеюсь он поймёт почему вы действовали именно так. Идите Василий Михайлович. И отдохните сегодня, благо на миноносце есть теперь кому подменить вас на мостике. И вот ещё… Возьмите это.

Иванов протянул Василию бумажку, на которой были отмечены координаты "могилы" его брата.

Сайгон

Когда до Сайгона оставалась сотня миль в каюту Соймонова постучал механик.

— Заходи, Володя. Что скажешь?

— Отвоевался наш "Сердитый", Василий. Тебе конкретно рассказать или на слово поверишь?

— Что такое? — Нахмурился мичман.

— Ну если вкратце – если до Сайгона доползём, то уже хорошо. Я уже приказал передать на "Баян", что больше десяти узлов дать не можем. Сайгон – наша последняя стоянка в этой войне. Ну сам вспомни, как в Артуре регулярно механизмы из строя выходили, а мы ведь только по окресностям бегали. А тут сколько отмахали… Да ещё зачастую с форсировкой. Неделя-две на ремонт необходимы. А кто их нам даст?

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Увы. Даже будь у меня запчасти – всё равно нужны работы в мастерских.

На следующие сутки отряд прибыл в Сайгон, где "Сердитый" был интернирован, а его офицеры и большая часть матросов перешли на "Баян". Хотя полноценным "разоружением" это назвать было нельзя: все четыре пушки миноносца были демонтированы и вместе с боезапасом и оружием экипажа были переправлены на крейсер. Из оружия на "Сердитом" остался только минный аппарат и две мины к нему. Вопросы интернирования были переложены на князя Ливена, командира уже разоружённой здесь "Дианы". Иванов, побывав в консульстве, вернулся на борт с почтой из Петербурга и крейсер забункеровавшись взял курс на точку рандеву с эскадрой.