Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Примером космосов меньшего количества измерений, чем мир людей, могут служить космосы звуков, теней, зеркальных отражений, меняющихся образов и так далее. В этих космосах нет ничего постоянного, там происходят непрестанные изменения: цветок через мгновение может стать книгой, червяком, бабочкой, деревом… И все эти космосы не изолированы, а проникают друг друга.

Причиной перехода духовной сущности из одного космоса в другой является изменение силовых линий, пронизывающих вселенную, и карма. А кажущиеся бесконечными пространства, разделяющие эти космосы (хотя они и проникают друг друга) служат для встреч их обитателей, которые не могут иначе проникнуть в иной космос, кроме как приняв на себя действие его законов, преображающих сущность до неузнаваемости.

Записано 7 ноября 1939 года, в 4.30 утра,

Нащёкинский пер. дом 3/5, Москва

НН

Метаморфозы

«Они приносят в жертву собственную кровь в знак поклонения идолу, надрезая края ушей, или же пронзая щеки, или нижнюю губу; они уродуют тела свои шрамами, или же протыкают во множестве мест язык и вставляют в отверстия соломинки, чем причиняют себе невыразимые страдания; и они рассекают крайнюю плоть детородного органа, что ввело великого историка в заблуждение, будто индейцы совершают обряд обрезания… Более того, кровью всей твари земной, которой владеют, – будь то птицы небесные, звери земные или рыбы морские, – они помазывают лик идола…»

Епископ Диего де Панда. «Описание обычаев индейцев Юкатана»

Так закончился первое повествование Сочинителя, персонажа, отличавшегося от всех прочих воплощений Булгакова последних недель не только тем, что он говорил без устали, но и требовал от меня точнейшей, слово в слово, записи своей истории. После недель бессонницы я подчинялся ему, уже не понимая, кого или что слушаю. Кроме того, самим фактом своего присутствия Сочинитель внушал идею беспрекословного повиновения – а я, зачарованный необъятным миром его историй, в который я погружался все глубже и глубже, только и мог, что повиноваться. В последние недели перед смертью при свете дня неприязнь Булгакова ко мне особенно возрастала, и он отказывался доверять мне и моим словам. Он снова и снова требовал вызвать моего коллегу – своего старого наперсника Вересаева, основателя Московского общества врачей, прекрасного доктора с добродушным нравом русского интеллигента. В конце концов к нему обратились, и, после долгих уговоров со стороны Попова и Слёзкина и моих уверений в том, что его приезд не нарушит профессиональной этики, в одно прекрасное утро, к великой радости Булгакова, Вересаев появился на пороге.

Вересаев мгновенно оценил и степень разрушения организма своего коллеги, а сейчас своеобразного пациента, и удручающее состояние его рассудка. Пытаясь облегчить страдания Булгакова, он прописал ванны из капустного сока. Они не возымели действия. Тогда Вересаев отменил все назначенные мною лекарства и вместо них велел пить красное сухое вино в умеренных дозах – всё это, как он был уверен, понравится Булгакову и, возможно, хоть немного ослабит его мучения. Придя, по обыкновению, как только часы пробили полночь, я увидел, что мой пациент мирно спит. В ту ночь не произошло обычных жутких изменений в его сознании и внешности, к которым я уже привык. До рассвета я просидел у голландки, укутавшись в пальто и не сводя глаз с человека, неразрывная связь с которым уже была для меня очевидной.