Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

– А сейчас почему ты назвал её лгуньей? – прорычал Булгаков голосом до того хриплым, что трудно былоразличить слова.

Павел Сергеевич наклонился к Булгакову и что-то прошептал ему. Тот кивнул, и глаза его расширились от изумления.

– Мерзкая шлюха?.. Само ее присутствие выводило меня из равновесия?

Попов опять шепнул несколько слов. Булгаков покачал головой:

– Возможно, ты и прав. Она обманула меня, это верно; но я ничего не знаю о тех гнусных поступках, которые ты описываешь. Ты не ошибся?

Попов возвел глаза к потолку и снова принялся говорить ему в ухо, но на этот раз Булгаков отказался слушать его, несмотря на уговоры.

– Я надеялся, – сказал он, – что несчастье укротит её.

Мне показалось, что Булгаков забавляется; но если так и было, то Попов сделал вид, что ничего не заметил, и снова взялся за перо, стремясь любой ценой навязать Булгакову свою точку зрения.

– Странно, Попов, что ты так ненавидишь её, – сказал Булгаков, прочтя очередную запись. – Мне казалось, ты ее почти не знаешь. «Исчадье ада», «Кокотка»? По-моему, ты преувеличиваешь. Но так или иначе, спасибо за предостережение.

Булгаков поднял на меня взгляд и приветствовал с неожиданной теплотой:

– О, доктор Захаров! Сегодня мне гораздо лучше.

Глядя на истерзанное болезнью его лицо и тело, я вновь восхитился силой духа Михаила Афанасьевича.

В тот день я вновь проманипулировал процедуру с пиявками – и с этого времени Булгаков в мрачные часы дурных предчувствий стал говорить о приближении смерти. Уверенный в своем пророчестве, он отвергал любые утешения. Когда однажды утром я сказал, что тёплая весенняя погода непременно облегчит его страдания, он с улыбкой ответил:

– Мой труд на земле завершен; если какому-нибудь эскулапу удастся мне помочь, то… – он неожиданно запел на французском «Севильского цирюльника» Моцарта, – «…Мальчик нежный, кудрявый, влюблённый…»

Его слова так глубоко тронули и опечалили меня, что я нашел в себе мужество подтвердить его правоту.

Булгаков слабел на глазах, и час ухода приближался неотвратимо. Но, несмотря на это, ночные пения любимых арий продолжались. Однако слова, слетавшие с губ Булгакова, с каждой ночью становились все бессвязнее, пока не превратились в обрывки фраз, лишенные всякого смысла. Вскоре перемены в его лице, теле, голосе обернулись полным хаосом.

В первых числах марта я окончательно признал свое поражение и вынужден был выполнить самую тягостную из профессиональных обязанностей – сообщить пациенту о необходимости завершить его земные дела, исполнив гражданский и религиозный долг. Я взял листы бумаги и в самых деликатных и почтительных выражениях, на какие был способен, написал это и протянул Булгакову. Медленно, словно в забытьи, он взял тетрадь и прочел мою запись с величайшим самообладанием. Несколько мгновений он молчал, изменившись в лице; затем протянул ко мне руку и произнес печально и сердечно:

– Пусть пошлют за священником, – и снова погрузился в прострацию.

Затем кивнул мне, как всегда делал днем, – если вообще снисходил до того, чтобы заметить меня, – и добавил с неожиданной теплотой:

– Спасибо, Захаров. До скорой встречи.

Через два часа прибыл священник. Это произошло восьмого марта 1940 года, в одиннадцать часов утра. Булгаков смиренно исполнял все обряды; видно было, что он готов предстать перед лицом вечности. Когда наступили сумерки, он потерял сознание, впал в кому и начал тяжело и хрипло дышать.

Я пришел после полуночи; но в этот раз никто не приветствовал меня. Наши тайные встречи закончились. Я слышал лишь затрудненное дыхание и видел лишь измученное лицо умирающего. Я не спал в эту ночь, как и в следующую, и в ту, что настала за ней. Сидел за письменным столом, вдыхая приторный запах восковой свечи, и, не отрываясь, глядел в лицо этого странного, непостижимого человека, чьих надежд я, словно вероломный любовник, так и не оправдал – вопреки его и собственной воле, вопреки моему опыту, вопреки его мечтам. Я хотел лишь одного – оказаться вместо него на смертном одре, ибо был уверен, что мне незачем больше жить. Этого человека, который так ненавидел и бранил меня, который посвятил меня в самые темные и сокровенные тайны своего бытия, который разрушил всю мою жизнь, – этого человека я, как оказалось, любил больше всего на свете; но высказать эту любовь мне было не суждено. В полной тишине ждали мы конца – Булгаков и я.

День десятого марта выдался хмурым и ненастным. С рассветом я, вопреки обыкновению, не отправился домой, ибо знал, что это утро – последнее. Я дождался прихода других, – первыми, помнится, появились Павел Сергеевич и Елена Сергеевна, – собрал книги, блокноты и исписанные листы бумаги, в которых за последние три ночи не появилось ни одного слова, и вышел на улицу с такой скорбью в сердце, что сам не понимал, как оно продолжает биться.