Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Я не мог найти никакого объяснения критической статье Булгакова «Юрий Слёзкин. Силуэт», вышедшей в Берлине (журнал «Сполохи, № 12, 1922 год) по поводу творчества коллеги Попова и решил, что лучше всего будет вычеркнуть этот опус из памяти.

Но я много размышлял, в том числе и на бумаге, о природе стремительного телесного перерождения, которому был свидетелем, о том, чем могли быть вызваны перемены восьмого дня, и о возможной связи всего предыдущего с Булгаковым.

Все месяцы, что я лечил его, болезнь почек причиняла ему невыносимые страдания; а известный патологоанатом будущий академик А.И. Струков, сказал, что он еще никогда не наблюдал столь ужасного состояния почек. Еще со времен великого врача Парацельса известно, что люди, подобные Булгакову, с ярко выраженным холерическим темпераментом, постоянно страдали болезнями почек. Я видел, что у Булгакова некие внутренние преграды тормозили поток энергии, не давая ему обернуться внешней двигательной активностью.

Однако энергия Булгакова, его воля все еще находили выход, и этот выход был – в писательстве. Почти все его произведения были, казалось, надиктованы некоей могучей силой – в особенности «Мастер и Маргарита», который по сути был его Реквиемом. Михаил Афанасьевич всё более становился больным, тело его стремительно дряхлело, а сочинения становились все грандиознее, а в его закатном романе («Мастер и Маргарита») достигли своего апогея. И здесь – о, ирония судьбы! – их автор окончательно погиб, а вернее сказать – был уничтожен. И еще один парадокс: с годами неукротимая энергия Булгакова все сильней воплощалась в его книгах, сценариях, но сам он (и Попов подтвердил это мое наблюдение) в повседневной жизни становился все беспомощней; его повергал в растерянность даже самый простой выбор: что ему съесть или где отдохнуть в очередном году. Булгаков сделался заложником собственной нерешительности.

Я пришел к выводу, что Булгаков страдал пороком всего комплекса: зрение – почки – конечности. Его холерический темперамент постоянно боролся с этим недугом; и вся внутренняя энергия, которая должна была перейти во внешнюю, вся воля, которая должна была концентрироваться на принятие важных для жизни решений, – все это погибало втуне, накапливаясь в теле Булгакова, трансформируясь в дикие нечеловеческие боли. Воля Булгакова не могла быть преобразована во внешнее действие – следовательно, поток энергии словно перевёрнутая пирамида обратил свою мощь внутрь мастера, сокрушила зрение, ненасытным зверем набросилась на почки и наконец привела к уремии. Все это, в свою очередь, стало препятствием в его передвижении.

Итак, почки и зрение Булгакова были поражены тяжким недугом; и единственным путем к выживанию стала сила его воли, развитая – без преувеличения! – до титанических масштабов и воплощенная в сценариях и литературе. Тут уже было не до забот о плоти. Физическая жизнь Булгакова могла продлиться ровно на столько, на сколько он был способен противостоять натиску неожиданного недуга. Смертельная болезнь отсчитала ему совершенно немного – полгода умирания, которые он распорядился употребить во имя литературы, дописывая и шлифуя свой роман «Мастер и Маргарита», как Моцарт Реквием.

Я вспоминал те ночи, ночи бдений, когда сидел возле Булгакова и говорил его устами. При этом словно сталкивались две силы: точно в новых машинах с паровым двигателем, где горячий пар непременно должен найти выход, иначе неизбежен взрыв, тело Булгакова, его душа, все его существо на какое-то время разверзалось, дабы выпустить наружу раскаленный поток энергии; но в то же время в это отверстие врывались могучие, грозные силы извне – они наполняли тело Булгакова чуждой энергией, населяли иными духами.

Этими-то мыслями я и делился с Поповым, который никогда не уставал слушать мои рассказы о Булгакове. Нередко они будили в нем память о былом. Однажды, когда я в очередной раз попытался затронуть тему ночных бдений с Мастером, Попов неожиданно сказал:

– Странно, что с возрастом человек лучше помнитсобытия сорокалетней давности, чем то, что случилосьс ним, к примеру, вчера.

Затем он обратился к воспоминаниям детства: