Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Я велел прислуге проводить Люстерника в кабинет и поднялся из-за стола навстречу ему. Руки и ноги мои тряслись. Гаральд Яковлевич быстро пожал мне руку и поклонился. Рукопожатие оказалось вялым, поклон – старомодно церемонным. Я помнил его высокомерным, напыщенным человеком с изъеденным оспой лицом. Взглянув ему в глаза, я поразился тому, что сделало с Люстерником время. Глаза глубоко запали, веки покраснели. Лицо странно переменилось – казалось, будто нижняя и верхняя ее части принадлежали двоим разным людям. Но цвет лица остался прежним – мертвенно-бледным.

Люстерник широко улыбнулся, но во взгляде его не было и намека на дружеское тепло, в нем застыл страх затравленного зверя. Мое презрение к Люстернику уступило место жалости. Я упрекнул себя за то, что так холодно встретил человека, который, судя по его лицу, со времени нашей последней встречи пережил тяжкие испытания. Преодолев смущение, я заговорил первым:

– Как я рад видеть вас, Гаральд Яковлевич! Пожалуйста, присаживайтесь!

– Здравствуйте, доктор.

– Не хотите ли кофе?

– Нет, благодарю, я только что позавтракал.

Он опустился на краешек стула, выпрямил спину, провел руками по коленям, словно расправляя невидимые складки на безукоризненно отглаженных брюках, и заложил пальцы левой руки за борт сюртука – жест, который много лет назад я видел сотни раз.

– Вы, вероятно, удивлены моим визитом, доктор Захаров. Мы ведь с вами никогда не были… скажем так… лучшими друзьями.

Я промолчал.

– Причина нашей встречи – Мастер. Вам, доктор Захаров, наверняка не по душе многое из того, что я сделал или написал, но забудем об этом. Есть люди, которые хотят опорочить память Мастера. Вот почему, я уверен, все мы, знавшие его, должны забыть обо всех недоразумениях, время от времени имевших место между нами, и объединиться ради спасения его доброго имени.

– Не пойму, о чем вы, Гаральд Яковлевич. Мои отношения с Булгаковом остались далеко в прошлом и не имеют ни малейшего отношения к моему будущему, – солгал я в ответ.

Лицо Люстерник прояснилось.

– Прекрасно, доктор Захаров! Я, разумеется, читал ваше краткое, но достаточно притворное заключение о последней болезни Мастера. Мудро написано, ничего не скажешь. Весьма благоразумно и сдержанно. Это с точки зрения человека, находящегося вне медицины. О личной жизни Мастера говорится весьма скупо, если вообще ничего. Да и как иначе, верно?

– Гаральд Яковлевич, я всю жизнь был уверен, что правду необходимо говорить ясным и простым языком, независимо от того, вся ли это правда или часть ее. Именно это я и пытался сделать. В медицинском заключении, о котором вы упомянули, я изложил всю правду, известную мне на тот момент. Как я мог пространно рассуждать о вещах, в которых сам ничего не понимал?

Гаральд Яковлевич сверлил меня испытующим взглядом, пытаясь угадать, что я скрываю. Он не мог понять, насколько я далек от мысли что-то утаивать, – просто сотни вопросов роились в моем мозгу, и я не мог ни говорить, ни писать о них, не зная ответов.

– В таком случае, – сказал он, – полагаю, вы не откажетесь дать мне слово, что не собираетесь отныне публиковать ничего связанного с болезнью Мастера, с какими-то известными вам событиями его жизни, причинами смерти… и с его литературной деятельностью. Ведь, в конце концов, литература и была его жизнью. Не так ли, доктор Захаров?

Я молчал, хотя меня разбирало бешенство. Тон Люстерник был настолько вызывающим, что я попросту не находил слов. Он продолжал:

– Литература – удобное оружие. Согласны? Книги Мастера, как и его пьесы, сценарии, как вам наверняка известно, не принадлежали ему, их источник – куда более значителен. Ведь сам Мастер был всего лишь пешкой в их руках – я говорю о «высших мира сего», и он красноречиво поднял глаза кверху.

Захваченный врасплох словами Люстерника, я попытался было возразить, но он не дал мне опомниться:

– Я вовсе не собираюсь чернить талант мастера – просто хочу расставить точки над «I». Печальнее всего, мой дорогой доктор, что и жизнь Мастера, и ваши бесценные усилия спасти ее пропали втуне только из-за его нежелания признать их превосходство. Если бы не его упрямство, он создал бы еще много гениальных произведений, способных пленить человека и повести их по-своему литературному пути в нужном направлении. Трагедия Мастера заключалась в его своенравности – я бы даже сказал, самонадеянности – и приверженности к неким высоким ценностям. Вступив в конфронтацию, он сам погубил себя. Или вы объясняете это иначе?

Я по-прежнему молчал, не веря своим ушам.

– Да, – продолжал Люстерник, – а жаль. Ведь мастер мог жить и по сей день. Скажите мне, милый доктор, многое ли он сообщил вам в те последние недели? Среди нас есть те – вы понимаете меня, – кто должен это знать.

И тут у меня точно шлея под хвост попала Я загорелся идеей– защитить покойного друга от каких-либо несчастий, созданных больным воображением. Я почувствовал, как лицо мое заливала краска гнева.