Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

«Чёрный человекВодит пальцем по мерзкой книгеИ, гнусавя надо мной,Как над усопшим монах,Читает мне жизньКакого-то прохвоста и забулдыги,Нагоняя на душу тоску и страх.Чёрный человек,Чёрный человек…»С. Есенин

Наступить на аспида

Перевернув последнюю страницу рукописных «амбарных книг» домашнего врача великого писателя, я почувствовал, как что-то внутри меня преградило путь к возможному бегству и одномоментной сдачи всех моих «крепостей».

Такого не было со мной давным-давно. То, что я прочёл, захватило меня целиком, словно навязчивая мелодия, которая неотступно преследует тебя. Я не просто прочёл подробнейший почти что ежедневный пересказ тех страшных шести месяцев угасания жизни в Михаиле Афанасьевиче Булгакове, который записал д-р Захаров. По сути я прожил этот период, день за днем. Значит, я не единственный заложник Булгакова, его творчества. Не только моя жизнь разлетелась на мелкие кусочки, когда я узнал его – «Булгакова живого и мертвого». Пожалуй, меня удивило и то, как подробно обо всём этом живописал доктор Захаров. В открытую, хотя политический фон тех предвоенных лет был не простой, и за любую строчку своих летописей д-ру Захарову грозил Гулаг, а вернее – ВМН (высшая мера наказания – расстрел).

Хотя, эти мои думы были просто «размышлениями на лестнице», а выводы меня пока что не интересовали да и автор дневников уже почил в бозе…

Я чувствовал, насколько близки и в то же время страшно далеки мы с доктором Захаровым. Хотя, трудно было представить двух более разных людей. То была разность эпох, характеров, судеб. Конечно, мне была понятна его трусость, страх перед неизведанным, стремление жить обыденной жизнью. Это была и моя трусость. Мне понятно, почему я пошёл в спецслужбы, – какой же трус не хочет доказать свою храбрость. Я, как никто, понимал доктора Захарова, когда он в пылу гнева заявлял, что не верит в Бога, что он атеист. И все же между нами лежала пропасть. Доктор Захаров всегда пытался быть честным с самим собой и имел мужество признаться в собственных ошибках. Я же провёл пару десятков лет в бегах от себя самого. Он жил по законам чести и милосердия, и эти законы были незыблемы для него. Ну а я, только прочитав рукопись, понял, какая ничтожно малая часть моей жизни действительно была моей.

После смерти Булгакова доктору Захарову пришлось вступить в борьбу с теми же силами, какие преследовали меня с той минуты, как Эдуард Хлысталов вручила мне сверток, обернутый выцветшей алой тряпицей. Однако он делал это с мужеством, которого мне, несмотря на все мое показное удальство, никогда не хватало. Уйдя из спецслужб, я самонадеянно полагал, что туго перетяну рану собственного предательства и забуду о ней на веки вечные. Типичная легенда супермена. Доктор Захаров держался с достоинством даже в самые трудные минуты. А я… Как только начинает пахнуть паленым, я сматывался– уходил на дно из спецслужб, из России, из Берлина, от любимых женщин. Я был уверен, что на любой случай у меня в рукаве найдётся очередная козырная карта.

Стоял один из тех летних московских вечеров, когда в десять часов небо все еще светлое. Я подумал, не пойти ли прогуляться в Царицынском парке – подальше от этой квартиры, этой комнаты, этого одиночества. Вместо этого лег на кушетку и заложил руки за голову. Нет уж. Я был сыт по горло собственным штрейбрехерством.

Когда после спецслужб я стал работать журналистом в Москве, то послал к черту все эти политические игры в честность и непорочность. Попробуй поборись, если ты – единственная блоха против целой своры лохматых псов. Но главной причиной моего малодушия была не боязнь за себя, а чувство бессилия: что бы я ни сделал, ничего не изменится. Ни-че-го. Амбиции испарились, а вслед за ними из жизни ушли надежда и радость. Исчез азарт, кануло в тартарары острое ощущение игры. Даже с розыгрышами было покончено. Я улыбнулся, вспомнив вечные неприятности с начальством из-за своих выходок. Взять хотя бы историю с анекдотом про дерево («Хрен в нос – какое дерево?»).

Когда после работы в гамбургской газете «Цайт» я перебрался в Москву, то попытался заново склеить свою жизнь посредством новой игры. Игра называлась «Пытливый репортер» – то есть такой, который из-под земли добудет правду. Конечно же имелось в виду, что мир жаждет этой правды, затаив дыхание. Несколько столичных газет назначили меня «корреспондентом по энергетике».