Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Он стал на колени на постели, я тоже, лицом к нему. Подставив ладонь, я собрала в нее несколько капель крови. Затем мы вместе помолились о том, чтобы снять заклятье – не только для Попова, но и для всех остальных, на ком лежит эта печать. Обмакнув палец в кровь, я нарисовала алый крест у него на лбу, а потом приложила тот же палец к его губам и груди.

В его глазах заблестели слезы. Он походил на приговоренного к смертной казни, которого в последний момент помиловали. Закрыв глаза, мы вместе вознесли благодарность за долгожданное успокоение. Я молча молила Бога даровать Попову свободу. Ибо он был узником. Он никому не верил, никому и ничему. Я поняла, что он как-то научился преобразовывать энергию и пользоваться этим в своих целях. Ясными, простыми словами я молила Господа положить этому конец.

Примерно через минуту я открыла глаза. Он по-прежнему сидел на постели предо мной, но на лице и теле его не осталось ни малейшего следа крови. Вся она, до мельчайшей капли, непостижимым образом впиталась в кожу. Это было невозможно, немыслимо. И тем не менее это было так.

Я протянула Попову зеркало. То, что он увидел, и ужаснуло его, и обрадовало. Он улыбнулся, и тут же глубокая истома охватила его.

Как только мы скрепили договор, с лица Попова мгновенно сошло всегдашнее затравленное выражение, теперь это было лицо обычного человека. И я, держа его в объятиях, возблагодарила Бога за чудо возрожденной жизни… Но тогда я еще не знала, что тот, с кем я делила постель, сам находился во власти темных сил, играющих человеческими жизнями.

Две недели в душе Попова царил покой. Случалось, что в глазах его вспыхивала прежняя мука или страх искажал лицо, но все же ему было несравненно легче. А вот со мной начало происходить нечто странное: неведомая доселе сила овладела моим телом и стремилась изгнать из него мою душу. То и дело, чтобы не сойти с ума, я повторяла:

– Помоги мне, Господи, помоги мне, Господи, помоги мне…

Дыхание мое прерывалось, голова кружилась…

Тогда я уж точно знала: Поповым владела сила, враждебная жизни. Время от времени она переполняла его, стремилась наружу. Попов, а вместе с ним и я, испытывал невыносимые физические страдания и отвращение к себе: ему казалось, что он отравляет самый воздух вокруг. Эта сила, или энергия, была особого рода. Насколько я тогда могла судить, по сути своей она была иллюзорна и шла от рассудка – призрачная энергия обнаженного интеллекта. Теперь, став старше, я знаю: эта энергия – зеркало, отражающее все зло нашего времени.

Энергия эта внушает человеку, что он сам по себе – лишь жалкая козявка, что, только став частью системы, скажем политической или религиозной, он может управлять природой. Эта энергия мертва, она питается жизненными соками и кровью своих избранников – таких, как Попов, и всех, кто с ним близок. Сердце мое разрывалось, когда я видела страдания этого человека; я делала все, чтобы вырвать его из власти сил зла, но вместо этого чувствовала, что холод этой любви и меня лишает жизни. Я водила его к священнику – безрезультатно. Я молилась за него. И Попов поначалу был очень благодарен мне за то, что я его понимаю. Темные силы были не властны над ним, только когда он был во мне, и тогда он рассказывал мне страшную правду, которую знал не понаслышке.

– Они заманивают людей в ловушку, наделяя их необычными способностями, – говорил он, – а потом присасываются к ним и пьют их энергию.

– Но что им нужно, – спросила я, – этим существам, которые питаются твоими соками?

– Кровь, – был ответ. – Кровь, но не та, что течет по жилам, а невидимая, эфирная. Она гораздо богаче энергией. И, – продолжал он, – они не дают тебе вырваться. Самое опасное для этих богов – любовь, потому что только она и разрывает цепь, которой они приковывают к себе человека. И вот, если любишь, тут-то они берутся за тебя всерьез. Горе и страх терзают человека, и в конце концов он покоряется либо погибает.

Шло время, и такие моменты душевного просветления стали приходить реже. Попов любил меня все лихорадочней, а я… Я боролась с враждебными силами, которые, поселившись во мне, подтачивали мою жизнь. И настал день, когда я почувствовала, что больше не могу.

Попов яростно отрицал, что он тому причиной. Он стал ревнив до безумия, то и дело обвинял меня в неверности. Я же совсем ослабела: постоянное предчувствие смерти и дрожь во всем теле иссушили меня так, что порой я не могла сделать и шагу. Как-то раз Попов попросил меня о чем-то, не помню о чем, помню только, что если бы я это сделала, то оказалась бы предательницей по отношению к детям. Я отказала. И Попов почувствовал, что он или то, что сидело в нем, теряет власть надо мной. Он объявил, что покончит с собой; затем стал угрожать мне. Говорил, что растопчет меня, «поставит на колени»; что тогда-то я узнаю силу моей к нему любви и «образумлюсь». Еще он грозил разоблачить меня перед светом. Я лишь пожала плечами: большего ущерба, чем нанес моей репутации Булгаков, причинить было невозможно.