Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Муж, наоборот, выискивал мои слабые стороны и старался меня дискредитировать насмешками, благо, я не умела парировать его колкости, не умела огрызаться. Мне кажется, что муж даже слегка мстил мне за то, что я была лучше его. А когда я стала терять слух, тут уж мне совсем не было почета.

Я была уверена, что я самая обыкновенная, ничем не примечательная. А по своей скромности, стеснительности в обществе – даже хуже многих. (Постепенное падение слуха угнетало меня и мешало мне быть находчивой и смелой в компании, поэтому я всегда предпочитала остроумную беседу с глазу на глаз.)

И вдруг Булгаков с первых же слов начал петь дифирамбы моей внешности. Сначала я приняла это как светские комплименты, отмахивалась от этого. Подтрунивала над ним, что он где-то привык говорить женщинам приятные вещи. А потом мне, конечно, стало нравиться его такое рыцарское обожание. Как говорится: «Ведь сердцу женскому всегда приятна лишняя победа…»

Он много раз спрашивал:

– Так как же, по-вашему, значит, я Мастер?

– Ну, конечно, мастерски умеете плести узоры красноречия.

В первый же день знакомства Михаил Афанасьевич спросил, почему я хорошо одета. Откуда у меня такие туфли, такие перчатки (черные шелковые, с раструбом и белым кантом)? Пришлось рассказать, что это еще сохранилось от матери. А про туфли я не рискнула признаться, что банты и металлические пряжки прикрепила сама, своей рукой.

В нашей семье многое делали сами ребята, особенно мои братья. И я еще девчонкой научилась шить обувь. Бывало, разорю старые мамины туфли, посмотрю, как там, в каком порядке, положены стельки, носок, щечки… А потом и колодку купила, и обувь получалась на славу, даже на французском каблуке.

Михаил Афанасьевич долго вертел в руках мою сумочку, внимательно рассматривал ее со всех сторон и так же внимательно и пристально несколько раз взглянул на меня. Мне стало неловко, сумочка-то была самодельная. Я отобрала ее из его рук. Через некоторое время он опять забрал ее, улыбаясь, посмотрел на меня, спросил, кто вышивал жёлтую букву «М».

– Маргарита Петровна, что вы смущаетесь, сумка интересная, кто ее делал?

Я пробормотала, что кто же мог делать, кроме меня. И еще больше смутилась, так как это была не совсем правда: сумку сделала и подарила мне мать. Сумка была из голубого материала в виде мешочка (ридикюль) с двумя затягивающимися ручками. На одной стороне нашита пластина из сплошной вышивки голубым и серебряным бисером, на другой стороне вышита большая буква «М» желтым шелком. (Сумочка сохранилась до сих пор.)

Только теперь, зная его биографию, я понимаю, почему эта сумка могла его так заинтересовать.

Бисерная пластина– это монастырская работа, к моей матери она попала, очевидно, от бабушки, жены священника, а Михаил Афанасьевич в своей семье (он был сыном профессора Киевской духовной академии), конечно, не раз мог видеть такие бисерные работы монашек. Эта сумка ему, должно быть, что-то напомнила, он как-то понимающе улыбался уголками губ. Он все смотрел на меня, говорил:

– Вы мне бесконечно нравитесь, и я хочу понять – кто вы?

– Ну, кто же я? Это интересно, вроде игры во мнения. Ну, дайте мне характеристику.

Он довольно правдиво описал мой характер, мой быт. Снял с моей руки перчатку (а руки были измазаны цветной тушью) – профессию определить было не трудно.

– А теперь скажите, кто я?

– Ну, – говорю, – это совсем просто: белая косточка, голубая кровь!

– Как, почему?

– Да потому, что les premiers sentiments sont toujours les plus naturels[22].

Он ответил тоже по-французски что-то вроде того, что «je vous le dirai plus tard» [23] или еще что-то, сказал, что знает пять языков, кроме русского.

– Ну, – говорю, – не хвастайтесь, на один язык поменьше вашего знаю: французский, немецкий, латынь и немного греческий, да еще древне славянский, да еще читаю по-чешски. Вот вам, взяли?

Сидим на скамейке, кажется, в Александровском саду. Вдруг маленький паучок на своей тонкой нити спустился мне на голову, прополз по лбу, щеке.

Я стала стряхивать его с себя, а он как-то опять прополз по руке, никак не стряхну. Я пауков ненавижу. Должно быть, я пищала, и лицо было скорбное, потому что Михаил Афанасьевич бросился мне помогать ловить паука. Наконец успокоились, рассмеялись.

Я говорю:

– Сейчас что, день? L’araignee du jour… Вы знаете эту примету по-французски? Не знали или забыли? Я вам напомню:

L’araigneedumatin – portechagrin,

L’araigneedujour – porte…

L’araigneedusoir – porteespoire,

L’araignee du nuit – porte ennui[24].

Так гадали наши бабушки».

– Маргарита Петровна! Почему вы не закончилиГага^пее du jour– porte… что же он приносит? (Я не хотела говорить слово amour– любовь, думаю, скажешь, он сейчас и прицепится, и нарочно пропустила это.)

– Чего-то вы смущаетесь? О, да вы даже краснеете! Вот здорово. Мне это нравится. Но вы все-таки докончите эту строчку. Ну, как же будет: l’araignee du jour– porte… что?

Я говорю: «Ну, что вы привязались, подберите рифму к «jour».