Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

А. В. Кураев именовал роман в романе (ершалаимскую историю) «Евангелием от сатаны». Действительно, в ранних редакциях романа первая глава воландовского рассказа именовалась «Евангелие от Воланда» и «Евангелие от дьявола» (кстати, в первых редакциях Бездомному в больнице являлся и досказывал ершалаимскую историю не мастер, а сам Воланд; также в ранней редакции Бездомный, пораженный осведомленностью Воланда о ершалаимских событиях, предлагал ему: «А вы напишите своё Евангелие», на что Воланд отвечал: «Евангелие от меня? Хи-хи… Это интересно». Действительно, в воландовской ершалаимской истории очевидно антиевангельское и откровенно талмудистское изложение жизни Христа («Иешуа Га-Ноцри» – имя Христа в Талмуде; отрицание рождения в Вифлееме, происхождения от царя Давида, въезда в Иерусалим на молодом осле, вообще отрицание божественности Иисуса Христа и отношения ветхозаветных пророчеств именно к Нему).

А. Кураев соглашался, что в определённом смысле, Христос был именно таким, как булгаковский Иешуа Га-Ноцри из «Мастера и Маргариты». Таким был «имидж» Христа, таким Он казался толпе. И с этой точки зрения роман Булгакова гениален: он показывает видимую, внешнюю сторону великого события – пришествия Христа-Спасителя на Землю, обнажает скандальность Евангелия, потому что действительно, нужно иметь удивительный дар Благодати, совершить истинный подвиг Веры, чтобы в этом запыленном Страннике опознать Творца Вселенной.

По словам исследователя М. Дунаева, уже название интересующего нас романа затемняет подлинный смысл произведения. Внимание читателя сосредотачивается на двух персонажах – Мастере и Маргарите – как на главных, тогда как они являются лишь подручными истинного главного героя… Приоритет Воланда утверждается изначально эпиграфом к первой части: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

Но ведь «…зло, исходящее от диавола, преобразуется во благо, благодаря именно Божьему попущению. Божиему произволению. По природе же своей, по дьявольскому намерению, оно продолжает оставаться злом. Господь обращает его во благо, – не сатана.

Бог и сатана, по Булгакову, – две части одного целого, сатана – выразитель и оружие справедливости Божией… Он накажет подлецов, а романтическому мастеру воздаст вожделенным вечным покоем». Воланд – «это первый дьявол в мировой литературе, который наказывает за несоблюдение заповедей Христа».

Как видим, «Voland» пишется через «V». Но на визитной карточке мессира было отпечатано «W». Это не ошибка и не случайность. Для Булгакова важно было написать имя сатаны через «W».

У отказавшегося от своего имени Мастера на черной шапочке была вышита его возлюбленной Маргаритой буква «М», которая является перевертышем буквы «W». Получается, что Мастер – отражение Wоланда: «О, как я всё угадал!» – воскликнет безымянный Мастер, не подозревая, что записал «евангелие от сатаны»!

Оценка значимости сочинения Мастера происходит при воскрешении рукописи его романа, ведь «рукописи не горят». По приказу Воланда кот Бегемот достает роман из-под хвоста! Тем не менее, для Воланда это значимо, иначе бы он не воскресил опус Мастера».

Пожалуй, к самому проникновенному и проницательному суждению о «Мастере и Маргарите» Булгакова можно отнести слова великого Иоганна Вольфганга фон Гёте, сказанные им к тексту последней оперы-мистерии Моцарта «Волшебная флейта». Сей олимпиец, посвящённый в тайны королевского искусства, в своей беседе с секретарем Эккерманом 25 января 1827 года признался:

«Лишь бы основной массе зрителей доставило удовольствие очевидное, а от посвящённых не укроется высший смысл, как это происходило, например, с „Волшебной флейтой» и множеством других вещей».

Раскрывать завуалированные места текста либретто Гёте не стал, но чтобы пробудить элементарное любопытство, и этого достаточно.

Известный философ А. Шопенгауэр назвал «Волшебную флейту» «гротескным, но знаменательным и многозначительным иероглифом».

Казалось, что исследователи древнего мира должны были прийти в восторг и зааплодировать от содержания оперы, далеко обогнавшим своё время, поскольку реалии либретто пьесы стали известны только в 1822 году после походов Наполеона в Египет. Да куда там! Ученый Эдуард Мейер в «Истории Древнего Египта» (1887), ничто-же сумняшеся, заявил:

«Мудрость «Волшебной флейты» так же далека от мудрости Египта, как поведение Зароастро и его окружения от образа действий разумных людей»…