Былой Петербург: проза будней и поэзия праздника

Биржевое купечество предпочитало Старую Деревню, в которой было «много англичан купцов, из года в год арендующих дачи, много немцев купцов, много русских купцов, оперирующих на бирже, утративших свой первоначальный тип и отдавшихся подражанию англичанам и немцам. Обитатели Старой Деревни наполовину рыболовы и охотники до экскурсий на лодках. Они щеголяют друг перед другом гичками[914], рыболовными принадлежностями, купленными в английском магазине, эксцентричными костюмами. Многие держат здесь как верховых, так и упряжных лошадей, коляски и выезжают по вечерам на елагинский пуант»[915],[916].

Павловск был «аристократическим дачным местом», как и Каменный остров, где «все подстрижено, все прилизано, жизнь в корсете, прозябание на вытяжку»[917]. И только очень богатые торговцы могли позволить себе купить дом на Каменном острове, а купец из Перинной линии – жить в Павловске на даче рядом с генералом и «ежедневно дразнить генеральшу своими тысячными рысаками»[918].

И наконец, своеобразным дачным «дном» была Волынкина деревня, находящаяся на взморье вблизи Екатерингофа: там проводили лето «купцы, хороводящиеся с актерами и идущие по пути к разорению»[919].

По воскресным и праздничным дням купеческие семьи, которые отказались от дачи или не имели на нее средств, отправлялись на загородные прогулки в Екатерингоф или на Крестовский остров.

Иногда в воскресенье семья наша ездила и за город на Крестовский [остров] или в Екатерингоф. Делалось это так: пекли дома пирог, забирали с собой закусок, самовар, чай, сахар, посуду, садились в ялбот на Фонтанке на углу Графского переулка и всей семьей, с двумя перевозчиками, отправлялись пить чай «под елки». По приезде на место ставили самовар, согревая его еловыми шишками, собиравшимися нами, детьми, там же располагались на ковре, пили, ели и возвращались домой в сумерки»[920].

На Крестовский ездили преимущественно купцы, мелкие чиновники и вообще средний петербургский люд. <…> По праздникам сюда приезжало тоже немало публики. Здесь можно было встретить самые разнообразные типы: купцов в высоких шелковых глянцевых шляпах, в длинных черных сюртуках со сборками сзади, в сапогах с высокими голенищами; грузных раскрасневшихся купчих в цветных повойниках, в пестрых платьях с неизбежными ковровыми шалями на плечах, молоденьких чухонок[921] в их национальных костюмах, с распущенными волосами, скорее похожими на лен, приезжавших сюда с исключительной целью поплясать с русскими; мелких чиновников, забиравшихся сюда спозаранку. Вся эта толпа шумно разговаривала, невнимательно слушая скрипача или гитариста, беспрерывно наигрывающих на своих инструментах различные песни. Под эту же музыку здесь танцевали и плясали. Все перемешивалось, чухонские слова слышались среди русского разговора и наоборот. Было весело, никто не претендовал на скудность развлечений, и все веселились до упаду. В палатке торговали чаем, медом и квасом. Ни водки, ни незнаемого в то время в Петербурге пива и не было в помине[922].