Былой Петербург: проза будней и поэзия праздника

Говоря о теме «Булгарин и натуральная школа», нельзя не коснуться вопроса о декларируемом им неприятии воспроизведения «низкой действительности», поскольку проблема эта акцентировалась исследователями и использовалась для противопоставления поэтики Булгарина и поэтики представителей «раннего русского реализма». Сфера «низкой действительности» определяется писателем как «грязная», «грубая», «физиологическая», «неприличная», как описание «голой натуры». Ей он подчеркнуто противопоставлял ту же жанровую живопись: «На картинах фламандской школы изображаются увеселения и занятия простого народа: это приятно для взоров. Но если б кто захотел представить соблазнительные сцены неприличия, то картина, при всем искусстве художника, была бы отвратительною. Самое верное изображение нравов должно подчиняться правилам эстетики…»[1194] Декларируемый здесь подход налагает запрет на воспроизведение неочищенной действительности («природы без покрова»). «Природа тогда только хороша, когда ее вымоют и причешут», пишет он в рецензии на сборник «Физиология Петербурга»[1195]. Иначе говоря, низкая действительность должна быть эстетически закодирована, причем культурным кодом для изображения низких нравов является все та же живопись Теньера и его школы[1196].

Однако в принципиальности этих критических эскапад Булгарина можно усомниться в той же мере, как и в утверждении об отсутствии различий внутри социального слоя. Сам он в ряде очерков и романов вовсе не чуждался подобных описаний[1197]. Например, в очерке «Ворожея» (1843)[1198] жилище героини описано вполне в стилистике «петербургских углов»[1199]. Кроме того, странно было слышать обвинения в «неприличностях», «непристойностях», «соблазнительных сценах» в произведениях, публиковавшихся под неусыпным оком николаевской цензуры. Мы уж не говорим о том, что жанровая фламандская живопись, в частности полотна самого Тенирса, вовсе не отличалась пуризмом.

Понятие «низкая действительность» в публицистике Булгарина – жупел, используемый в полемических целях[1200]. Напомним, что в начале 1830‐х годов «Северная пчела» в следовании «голой натуре» обвиняла Жюля Жанена и представителей французской «неистовой» школы[1201]. Но наиболее активно понятием «низкая действительность» Булгарин оперирует в полемике с Гоголем и «Отечественными записками». «Грубый язык, грязные картины униженного человечества, анатомия чувствований развращенного сердца, выходки бессильной зависти и вообще нравственный и литературный цинисм, перед которым надобно жмурить глаза и затыкать уши! И это называется литература! <…> Это так называемая новая, натуральная школа!»[1202] Следует заметить, что его оппоненты пользовались тем же оружием, называя прозу писателя «лубочными отвратительными картинами черной стороны человеческого быта, списанными грязью с грязи»[1203]. Рецензент сборника «Картины русских нравов» называет очерк «Салопница» «пленительной галереей нищих всякого рода» и не без сарказма отмечает, что «все эти образы, облеченные лохмотьями, давно ждали кисти мастера»[1204].

Куда более принципиальной и справедливой была ирония критики в адрес устаревшей поэтики произведений Булгарина. Его прозу она сравнивала с сатирической литературой прошлого века. Напомним, что первое остроумное сопоставление эстетических воззрений Булгарина с идеями «времен „Живописца“ и „Собеседника“» принадлежало Вяземскому, который еще в 1823 году назвал их «анахронизмом»[1205]. Позже это сравнение развил Белинский, сопоставивший статьи из сборника Булгарина «Комары» (1842) с заметками Страхова из «Сатирического вестника»[1206],[1207].

Действительно, образы корыстолюбивых подьячих, картежников и щеголей («денди» и «львы») высшего общества, часто встречающиеся у Булгарина, вполне укладываются в парадигму подновленных масок ябед, картежников, невежд, петиметров, галломанов, фанфаронов и щепетильников русских сатир и комедий XVIII века. Речь идет не о генезисе, а о вторичности прозы Булгарине, художественной беспомощности. В большинстве его очерков нарисованы не типы, а искусственные и ходульные типажи провинциального помещика, мелкого канцелярского чиновника (писца, титулярного советника), сутяги, купца, сидельца в лавке, лакея и т. д. Описание их построено на педалировании одной или нескольких отрицательных черт, присущих, по мнению писателя, тому или иному социальному слою. Сам автор, опережая обвинения в карикатурности, называл такие образы «нравственными портретами» и писал: «Указывая на эти резкие черты нравов, я старался извлечь из них благие последствия, т. е. несколько мудрых правил и нравоучений для утешения человечества»[1208]. Однако именно подобное морализаторство, без социальных обобщений бытового материала и психологической фактуры образа, воспринималось как архаика.