Былой Петербург: проза будней и поэзия праздника

Не всегда добросовестная реклама заведений довольно искусно вводились в ткань очерка. Заметим, что в этой части очерк Булгарина близок к фельетону. Однако в последнем акцент делается на информации и рекламе, сюжетная же конструкция, как правило, отсутствует, тогда как в очерках рекламы меньше, и она вводится как бы походя и факультативно. Очень точно эту манеру описал П. П. Каратыгин: «Особенно удавались Фаддею Венедиктовичу рекомендации разных магазинов и промышленных заведений, также рекламы в пользу заезжих фокусников, штукарей, даже второстепенных певцов и виртуозов. Начинает он, например, свой фельетон сетованиями на осеннее ненастье» и рекомендует выходить на улицу «не иначе, как запасшись резиновыми калошами, которые так мастерски выделываются на фабрике Кирштена и так сходно продаются в магазине (там-то). <…> Но всего лучше в нынешнее ненастье засесть дома в мягких креслах Гамбса или Тура (адресы), закурить благовонную сигару моего доброго друга Неслинда (адрес), зажечь лампу Гризара (адрес) и слушать игру милой жены или дочери на фортепиано фабрики Шредера (адрес)»[1230].

Этот род журналистской коммерции вызывал справедливые насмешки и порицания критиков, мемуаристов и гневные филиппики исследователей[1231]. Как рекламист мелочных лавок Булгарин сохранился в памяти следующего поколения писателей[1232]. Однако не только коммерческий интерес заставлял издателя «Северной пчелы» подробно говорить «о хороших магазинах и превосходных изделиях русских фабрик». Споря с оппонентами, «подтрунивающими» над этим, он подчеркивал, что считает необходимым писать не только о политике, но и отображать простую жизнь города, «жизнь общественную, гражданственность», и ссылался на примеры польских газет, в частности на варшавский «Вестничек» («Kuryerek»), «где извещают о кушанье в трактирах»[1233].

Между тем упоминания или подробное описание петербургских лавок и товаров, кондитерских и мебельных мастерских, складов, магазинов и рестораций с указанием имен владельцев, точных адресов, вывесок и т. д. – все это для современного историка Петербурга как раз и представляет особый интерес. Некоторые из рекламируемых заведений, будучи непрезентабельными или малоизвестными, не попадали ни в какие путеводители по столице. Таким образом, тексты Булгарина часто оказывались единственным и уникальным источником сведений о них.

Переходя к петербургской теме в очерках, следует сказать в двух словах о восприятии писателем Северной столицы.

Булгарин впервые попал в Петербург девятилетним мальчиком в 1798 году, и столица произвела на него сильное впечатление. Он увидел большой и помпезный город, архитектура которого, шумная жизнь и нравы разительно отличались от привычных картин сельской жизни в его родовом польском имении Перышево, находившемся на территории Минского воеводства Великого княжества Литовского. Можно предположить, что первые впечатления от города Булгарин позже вложит в уста героя своего очерка: «Приехав в Петербург, я остолбенел от страха и удивления при виде огромных чертогов, богатства в нарядах и экипажах и всеобщего благоустройства»[1234]. Облик столицы его детства и юности запечатлен в «Воспоминаниях» (СПб., 1846. Ч. 1–2; СПб., 1847. Ч. 3). Специальные мемуары посвящены петербургскому театру его юности[1235].

По протекции Булгарин был зачислен в петербургский Сухопутный шляхетский кадетский корпус и после окончания его в 1806 году выпущен корнетом в Уланский Е. И. В. цесаревича Константина Павловича полк. В 1806–1807 годах полк принял участие в походе против французской армии, и Булгарин на долгие годы покинул столицу.

После многочисленных перипетий и участия в военных кампаниях он вернулся в Россию и окончательно поселился в Петербурге в 1819 году, уже «имея понятие» о европейских городах. В очерке «Характер Петербурга» он сравнивает его с другими столицами Европы и городами России: «А что такое Петербург? <…> Особый мир, особая планета, и притом планета самая оригинальная. Из всех столиц европейских Петербург оригинальнее прочих, потому именно, что в нем находятся все оригинальности не только других столиц, но и второстепенных городов России, Англии, Франции и Германии, и что эти оригинальности не сливаются, а напротив, резко обозначены»[1236]. Заметим, что противопоставление Москвы и Петербурга, общего облика двух столиц и их нравов, ставшее традиционным в русской литературе 1830–1840‐х годов, впервые появляется в романе Булгарина «Иван Выжигин» (1829)[1237].